Книга Марк Антоний, страница 394 – Дария Беляева

От нее исходило приятное сонное тепло. Она лежала спиной ко мне, и я не видел ее лица. Кожа была у нее такая же бледная, как у Фульвии, и веснушки на плечах — ну почти что в том же порядке, и тоже рыжие волосы. Должно быть, галльская девчонка. Сколько таких перетрахал я в Галлии, думая о Фульвии.

Сколько вообще всего произошло, пока я любил Фульвию.

Я поцеловал рабыню в плечо и покрепче прижал к себе, представляя, что держу в руках свою смешную, неистовую, дурацкую, непокорную жену.

А утром мне пришла весть о том, что Фульвия умерла в Сикионе.

Как так, Фульвия и умерла?

Я сначала не поверил, а потом вспомнил свой сон и сразу понял: да, все так. Она умерла. В Сикионе, столь далеко от меня.

Не помню, что было дальше. По-моему, я просто стоял в саду, а потом пошел дождь, но я не уходил и думал, идет ли дождь у нее, в Сикионе.

Или у нее — это уже не в Сикионе?

Потом, помню, как под этим дождем я шел к Октавии, думая, как мне сказать моим детям, что их мама умерла.

Впрочем, есть ли правильный способ такое сообщить? Думаю, нет. Во всяком случае, за все эти годы я его не нашел.

Когда раб впустил меня в дом, Октавия вышла мне навстречу с улыбкой, и я почувствовал себя неловко от того, что придется стереть эту улыбку с ее лица следующими словами:

— Фульвия умерла.

Однако сказать было легче, чем думать. Слова вырвались по-птичьи легко.

— О боги, — прошептала Октавия. — Мои соболезнования.

Я сказал:

— Будем теперь с тобой вместе ходить в трауре.

Я засмеялся, и Октавия несмело ответила таким же странным, печальным смехом. Мы вышли в атрий, сели друг напротив друга, и я стал смотреть, как в имплювий с успокаивающим, нежным шумом стекает вода.

Вдруг я спросил:

— Как думаешь, как сказать им?

Октавия ответила:

— Правильного способа нет. Нужно слушать себя. Это твои дети, ты знаешь их.

— Да не особо.

— Ты ведь тот человек, который нашел самые верные слова после смерти Цезаря. Значит, ты сможешь сделать это и сейчас.

Октавия чуть-чуть помолчала и добавила:

— Тебе больно, но ради малышей нужно взять себя в руки. Эта мысль очень помогла мне.

Так мы и сиделидруг напротив друга. Вдруг я собрался.

— Ну, — сказал я, вставая. — Зови детей.

И вот они, Курион, Антилл и Юл принеслись ко мне, обняли, но вдруг отпрянули. Все трое поняли сразу — что-то не так.

Я сказал:

— Ребята, мама умерла.

— Как умерла? — спросил Курион.

— Она тяжело заболела.

А Антилл спросил:

— Ей было больно?

— Нет, милый, не было, — сказал я, хотя и не знал, так ли это. Но ведь я надеялся. Юл заплакал. Он, думаю, слабо понимал, что такое смерть.

— Значит, мама сегодня не придет? — спросил Юл сквозь слезы.

— Нет, — сказал я растерянно, не зная, как мне объяснить ему, что Фульвия не придет никогда. — Сегодня — нет.

Долго я пытался рассказать им, что случилось с Фульвией, и почему ее нет. Курион и Антилл знали о смерти кое-что, Юл же представлял смерть, как некоторый, как он сказал, черный глубокий круг.

Октавия наблюдала за нами, но ничего не говорила.

Я сказал, помню, что-то вроде:

— Сейчас нам всем очень больно, но мама вас любит, и это никуда не исчезнет. Она так любила вас, что где бы вы ни были, ее любовь останется с вами. Даже если она очень далеко, даже если она на другом конце света или целого мироздания.

Вот так. Но слова, даже самые добрые, мало помогают. И вот я уже обвешан рыдающими детьми и рыдаю сам. Думаю, я с самого начала нравился Октавии. Хорошие девочки частенько думают о плохих мальчиках в таком ключе.