Книга Марк Антоний, страница 460 – Дария Беляева

А ведь когда-то я обещал им, что они умрут со мной.

Да, когда-то — ведь даже не так давно.

После моего возвращения в Александрию. Тогда я первым делом отпраздновал совершеннолетие Антилла, отпраздновал шумно, с народными гуляньями. Мой старший сын надел тогу, надо же! Можешь ты себе это представить? Не то чтобы мне хотелось поддержать так народ — что толку от мальчишки, которому только исполнилось шестнадцать.

Я просто подумал: вдруг не успею увидеть, какой он будет в тоге, какой чувак из него вырастет прикольный.

Совершеннолетие Антилла мы отпраздновали раньше времени и не по правилам. Не думаешь ли ты, что я испортил его величайший праздник? Но ведь хорошо провести его со своим отцом. Да и вообще, такой вот у него был теперь опыт — надеть тогу и стать взрослым.

Скажу тебе честно, я жалел о том, что Фульвия этого не увидела. Мы сделали фотку, зачем-то, никто ведь ей не воспользуется никогда, все причастные умрут. Помню, Цезарион (тоже недавно записанный в эфебы по греческому обычаю) сфотографировал меня и Антилла, а потом долго тряс фотографией, когда она вылезла из пасти фотоаппарата, и ждал, пока снимок проявится. Сперва он посмотрел на него сам, убедился, что вышло удачно и тогда только дал его нам.

Я сказал:

— Странное дело, и на маму и на меня похож, даже так и не скажешь, на кого больше.

Антилл сказал:

— Я нормально выгляжу? Тут прыщ уродский.

— Да его не видно особо. Ты красавец!

— Не очень-то.

— Всем юношам так кажется. Кроме меня, я всегда знал, что выгляжу лучше всех.

— Тяжело конкурировать с таким отцом.

— Это точно! Так, Цезарион, дай сфоткаю тебя с мамой.

Цезарион с великим почтением к громоздкой черной коробочке снялшнурок, на котором висел фотоаппарат со своей шеи и передал его мне.

— Только аккуратно.

Он так любил фотографировать. Не любил, любит. Может часами выслеживать идеальный кадр с какой-нибудь унылой ящеркой. И картинки действительно получаются отличные — талант.

Я никогда не знал, что делать с этой здоровенной коробкой. Моя детка обняла Цезариона, он был уже намного выше ее, и рядом смотрелись они смешно.

— Улыбнитесь, ну! Ну хоть немножко!

Улыбки сделали их очень похожими. Я нажал на кнопку и подождал, пока вылезет фотокарточка.

— А теперь кто-нибудь сфотографируйте нас с Селеной, Гелиосом и Филадельфом, — сказал я. — Маленькая убийца, иди сюда!

В общем, много мы нащелкали. Потом я долго рассматривал фотографии и все время возвращался к нашей с Антиллом. Она принадлежала не только мне.

В конце концов, я сходил в храм местного бога смерти и спросил у тамошнего жреца:

— А можно как-нибудь фотокарточку передать жене?

Помолчав, добавил:

— Бывшей. Нынешней я и сам могу передать. Просто это ее сын, и вот, гляди, он мужчина уже.

Я посмотрел на статую. Так странно про этого Германубиса. У него голова шакала, но не схематичная, как на доптолемеевских изображениях, а очень реалистичная, и одет он на греческий манер, в руке у этого существа жезл Гермеса.

Он меня всегда забавлял — столь точно этот образ выражает слияние старого и нового в Египте, слияние двух культур: совершенства греческого искусства и древней, неизъяснимой сути египетских богов.

Я смотрел на это красивейшее существо и думал: ты ведь проводник душ, помоги мне.

Жрец чего-то долго мялся, мол, это все, конечно, понятно, понятны мои переживания и желание связаться с умершей женой.