Книга Марк Антоний, страница 47 – Дария Беляева

Нет, великолепный Марк Антоний, вспомни собственные замечательные слова: здоровский праздник, дикий и веселый. Чего все такие серьезные? Надо веселиться.

Пещера дохнула на нас холодом и темнотой, но, главное, тем самым ощущением, о котором говорил тренер Эмилий — многие и многие поколения сменяли друг друга, а молодые люди входили сюда и совершали то, что совершим и мы. И божество нисходило на них, и они становились божественными, хотя бы на короткое время.

А вдруг я не стану божественным? Этого я очень боялся. У входа Атилий выставил факел вперед, обдав пещеру золотым светом. Такой серьезный, подумал я, как ты будешь смеяться?

Я прошептал кому-то, то ли Валерию, то ли Корнелию, не помню:

— А если факел всего один, какова вероятность, что мы будем натыкаться на стены, как слепые котята?

— Весьма большая, — ответил мне кто-то из них. — Но ты бы лучше подумал, как в этой темени мы будем разделывать животных.

Ох, разделывать животных. Нумиций сказал:

— Я не смогу.

Он прошептал это почти одними губами, но я ответил довольно громко.

— Сможешь, конечно, в чем вопрос? Ты мужчина, который может зарезать кого угодно.

— Конкретно он или вообще мужчина? — спросил Ливий. Я засмеялся, а потом у меня вдруг перехватило дыхание, потому что я услышал эхо своего голоса.

Атилийпоставил факел на держатель в середине пещеры, и вот мы уже стоим в круге света, неверном, неровном, чем дальше, тем тусклее и таинственнее.

Пещера показалась мне тогда очень большой. На потолке я видел какие-то росписи, но не мог рассмотреть, что именно изображено. Геометрические орнаменты, какие-то животные, все такое древнее и странное.

В пещере было очень холодно. Кто-то из ребят начал кашлять. Я весь моментально продрог и не знал, куда себя деть, как размяться. А ведь предстояло стоять здесь в одной козлиной шкуре.

Мы все ждали, когда Атилий, наш старший, заговорит, но он молчал. В центре стоял каменный алтарь, на нем лежали ритуальные ножи, красиво загнутые, с резьбой. Я бы посмотрел все эти вещи, покрутил их в руках, но боялся и пошевелиться.

На меня напала такая скованность, будто я — Нумиций, и вовсе не подхожу для таких праздников. Пес тесно прижался ко мне. Это была красивая белая собака с единственным черным пятном на груди. Я погладил кобеля по голове, и сердце мое заболело. В нашей стране участь собаки — незавидна, еще с давних времен тянется вражда римлян и псов.

Если мы будем так по-дурацки мяться здесь, ничего чудесного не произойдет, подумал я. Я наклонился к Нумицию и сказал:

— Будет весело, я уверен. Расслабляйся давай.

— Легко сказать, — ответил Нумиций.

Ох, как я завидовал Атилию, стоявшему у факела. Его грел огонь.

А мы замерзали в этой темноте. Я все вертел головой, пытаясь хоть что-нибудь рассмотреть, но сам образ пещеры ускользал от меня. Я слышал, как где-то далеко падают капли — будто бьется чье-то слабое сердце. Атилий все не давал команду, а мы не решались выказывать свое недовольство и нетерпение.

Я замерзал все сильнее, мне хотелось двигаться, и я подпрыгивал на месте.

Какой золотой был свет — круг за которым ничего нет. Я боялся сделать шаг назад, мне казалось, что я провалюсь — не очень понятно, куда, но точно — провалюсь.

Не знаю, сколько мы там стояли. Была, конечно, далекая полоса неба у входа, откуда до нас почти не доходил свет, но она казалась скорее иллюзорной, тканевым полотном, натянутым на сцене.