Книга Марк Антоний, страница 83 – Дария Беляева

Курион чувствовал себя здесь, как рыба в воде. Хотя, признаться, с Субурой он ассоциировался намного меньше, чем такой вульгарный паренек, как я. В Курионе, даже когда он старался упасть как можно ниже, всегда сохранялось (хотя его род не был патрицианским) аристократическое достоинство. Он мог лежать в собственной блевотине и безошибочно цитировать Аристотеля, сталкивая его с таким же совершенным Платоном. Субура нравилась ему, как извращение, как нечто бесконечно от него далекое и чуждое, и знал он ее, как историк может знать такой же бесконечно далекий от него Карфаген. Для меня Субура в тот вечер мгновенно стала чем-то родным и понятным мне.

Мы с Курионом потолкались у прилавка термополия, и было так жарко от обилия людей, липко от их пота, громко от их смеха. Давно я не чувствовал себя счастливее, в этом прекрасном единении с продолжающей праздновать вульгарной толпой, я ощутил себя на удивление цельным. Мы выпили кислого вина, которое не в силах были спасти даже пахучие травы, и отправились на поиски приключений.

В тот день оба мы проигрались в пух и прах, и я вынужден был отдать свой красивый отцовский плащ. Геркулес, мать мою.

— Ты купишь мне новый, — сказал я Куриону.

— Ага, — ответил он, пьяный вдрабадан. — Куплю. Слово чести и все такое.

Курион за игорным столом почти засыпал, а я продолжал ставить его деньги, пользуясь репутацией моего нового друга. Он, впрочем, был не против. Курион любил, когда просаживают его деньги — так он мог досадить отцу.

Потом я нагрубил парню, с которым мы играли, когда у меня в очередной раз вылезла"собака", и мы подрались. Помню, мы катались по полу, и народ делал ставки, а голова Куриона лежала на грязном столе, и его кудри разметались по дереву, как змеи.

Его не разбудила даже всеобщая свалка, последовавшая за этим. А мне ведь тогда чуть не выбили глаз — мог прославиться этим и получить прозвище "Одноглазый". Весьма брутально звучит, правда?

Народ катался в пролитом вине и самозабвенно месился: вот это спортик.

Потом мы пошли в какой-то душный, окуренный дешманской дрянью бордель. Помню, трахая одну чернокожую девицу (а я тогда еще не трахал черненьких, она странно пахла, и внутри у нее все было такое приятно розовое), я снес стоявшие на подоконнике свечи, вцепившись в него рукой, и чуть не поджег все это дело на хер. Помню, я тушил подгоравший подоконник своей одеждой, а черненькая девушка смеялась, хохотала так мило, прижав руку ко рту. Ее ладошка была очаровательного, рассветно-нежного цвета.

Потом мы с ней пили, и я говорил:

— Ну ты видала, а, ты видала?

А в соседней комнате Курион хлестал плетью галльскую рыжулю, и она вопила на плохом латинском:

— Еще, мой жеребец!

Я принялся показывать моей чернокожей шлюшке, почему это смешно, жестами, потому что слов она не понимала. Не думаю, что она постигла ситуацию, но я сам показался ей смешным. У меня уже ничего не оставалось, вообще никаких денег, и я решил сходить к Куриону. Там, в соседней комнате, рыжуля уже взяла реванш и теперь душила его плетью.

— О, — сказал я. — Ну, главное что вам весело, ребята.

Рыжуля обернулась и облизнула губы. Не так, знаешь, как это делают женщины, которые хотят себя соблазнить. У нее просто пересохли губы, и она облизывала их, как животное. Я нашарил кошелек Куриона и достал из него монеты, оставленные им на обратную дорогу. Их я отдал моей чернокожей шлюшке, сверх тарифа, так сказать.