Книга Марк Антоний, страница 96 – Дария Беляева

— Я понимаю, — сказал я. — Все в порядке, никто не родился с умением терпеть скучные праздники.

Она тихонько засмеялась, журчащий ручеек, не более того.

— Ты терпеливый, — сказала она. — Но на самом деле — нет. Пытаешься быть мягче, чем ты есть.

— А ты проницательная девчонка, — сказал я. — Но разве мы не пытаемся быть нежными с теми, кто нам нравится?

— Я не знаю, — сказала она.

— Я тебе нравлюсь.

Она едва заметно улыбнулась, но не ответила.

— Ты не спросил, — сказала Фадия вместо ответа. — Я чувствую себя нехорошо, мне пора.

Я схватил ее за руку, и вдруг мне показалось, что у нее на крошечном запястье останутся синяки, я разжал ее руку, и она тут же исчезла: Фадия спрятала руку за спину.

— Но мы поженимся? — спросил я.

Она смотрела на меня с отчаянием и надеждой, со страхом перед тем, что будет, и с желанием все в этой жизни испытать.

— Да, — сказала она, а потом поспешила к своей воспитательнице. По-моему, это был одиниз наших самых долгих разговоров.

Конечно, ко дню нашей свадьбы я был уже невероятно влюблен и думал только о ней, все иные женщины перестали существовать для меня, даже имена их забылись.

Свадьба наша была назначена на благоприятный для матримониальных дел месяц Юноны — июнь, и я не мог ее дождаться, я почти сошел с ума от любви и желания. Фадию я больше не видел, она вернулась в Остию. Я было собирался поехать за ней, но мама остановила меня.

— Она очень нежная девочка, — сказала мама. — Ты ее испугаешь.

И я испугался ее испугать. Точно так же, как прежде понял, что мне ее не понять. Этот навязчивый повтор, я вдруг понимаю сейчас, заключает самую суть наших отношений, она всегда была будто вода, в которой я отражался.

Сахарное море.

Нет, Фадию я больше не видел. Зато частенько приезжал ее отец, и я ни разу не пропустил его визит. Мама была очень довольна: я уже немного остепенился, не успели еще и свадьбу сыграть.

Старик Фадий, который не понравился мне сначала, теперь казался самым желанным гостем в моем доме. Я искал в нем черты, которые он передал Фадии, жадно слушал все, что он мог мне рассказать.

Фадий был простоватый, но по-рабски хитрый человечек, совершенно не похожий на свою нежную, неземную дочь внутри, однако у нее были его темные, восточные глаза, его пухлые губы, его высокие скулы. И я жадно вспоминал ее, глядя на Фадия.

— Она наше сокровище, — говорил Фадий. — Такая нежная, любящая дочь. Как скорбно отдавать ее в другую семью.

Было в его словах всегда хвастовство и желание прорекламировать свой товар, словно мы на рынке, но в то же время оно причудливо мешалось с такой искренней любовью и даже болью.

Разве люди не поразительно сложны, Луций? Ты всегда утверждал именно это, тогда как Гай считал, что людьми движут весьма примитивные желания. Я, пожалуй, верю в истинность и того и другого. Иногда бывает, что есть одно утверждение и другое, и сходства между ними на первый взгляд никакого, они даже противоречат друг другу, но только вместе содержат ответ.

Старик Фадий очень любил свою дочь, это правда. Он говорил:

— Она столь хрупка, будь с ней осторожнее.

И всякий раз внимательно осматривал меня и маму, и наш дом (хотя я и не планировал жить там с Фадией), будто хотел найти какой-то фатальный изъян и уберечьот него свою бедную девочку.

— Она больна, — говорил старик Фадий. — С самого детства. Поздний ребенок, наш последыш.