Книга Звезда заводской многотиражки, страница 37 – Саша Фишер

Да? Я почему-то считал, что «Спейс» более поздняя группа.

Хотя я никогда серьезно музыкой не увлекался. Нет, у меня всегда были какие-то пластинки и какие-то кассеты. Стадию катушечного магнитофона я благополучно пропустил. Но за какой-то особенной музыкой я не гонялся, в шпионские игры с фарцовщиками винилом не играл. Но «Спейс», в общем-то, вроде и не относился к запрещенным редкостям. Я долгое время даже думал, что это советская группа. Много позже уже узнал, что они из Франции.

— Да ты уже достал со своим космосом! — раздраженно протянула брюнетка. Пока Бобер возился с пластинкой, она успела сходить «припудрить носик», и ее морковная помада стала еще более оранжевой. — Нормальной музыки что ли нет?

— Много ты понимаешь... — начал оправдываться он.

Потом они вместе взялись рыться в коробке с пластинками, а я пошел на кухню, где уже вовсю дымили Веник и оба ухажера брюнетки. Кроме сидевших за нашим столиком к Элис пришли еще человек пять с соседних, но мне пока было лень их запоминать. Пока никто не выделился, все они просто были некоей аморфной массой.

Для небольшой квартирки народу было, конечно, очень много. Четыре человека в кухне из которых три курят — и вот там ужеможно вешать топор на клубах сизого дыма. Ну и стоишь, как в автобусе.

Клеенка на кухонном столе была заслуженная. По краям закручивалась, в одном месте были явные следы ножа, причем многократные. Раковина, висящая как будто немного косо. И опять два раздельных крана.

Разговаривали, конечно же, о судьбах мира. На самом деле, эта компашка не была какой-то особенно неформальной. Может быть, где-то в Москве в эти годы и были стиляги, яркие как бабочки, которые «шпрехали» на своем стиляжьем языке как в том мюзикле. Но это был Новокиневск, а не Москва. Импортная одежка, как и пластинки, сюда доезжали, конечно, но не в том количестве, чтобы стать чем-то массовым и модным.

А эти ребята... Ну да, клеши, платья какого-то особенного фасона... Хотя мне казалось, что к восьмидесятому клеши уже устарели. С другой стороны, много я вообще в этом понимаю? Эти ребята были не столько неформальной и альтернативной субкультурой, сколько компашкой бездельников, каждый из которых устроился на максимально ненапряжную работу в режиме «сутки через трое» и жил себе одним днем. Рассказывая друг другу под сигаретный дым политические анекдоты и сокрушаясь, что власть в нашем Советском Союзе давно и прочно захватили пенсионеры, которые не пускают никуда таких талантливых и перспективных их.

Такие посиделки-вечеринки, в какие бы времена они не происходили, всегда очень похожи одной важной вещью. Разговоры в процессе кажутся офигенно важными. Но при попытке наутро вспомнить, что за невероятный откровения случились ночью в парах портвейна и под скрипучий звук радиолы, получается какая-то ерунда. Анекдот про Брежнева, шутка про ворону, которая почему-то казалась ужасно смешной, а потом мы еще пели что-то хором. А, еще Веник рассказывал про пятнадцать видов колбас за границей. О, вот что было важного — узнал, что отец Веника не просто художник. Он специалист по монументальной мозаике. И все знаменитые мозаичные панно в нашем городе — на глухой стене дворца культуры шинного завода, на жилом доме рядом с угрюмым серым кубом КГБ, на речном вокзале — его работы. Забавно... В девяностые парочку из его работ в припадке антисоветских настроений безвозвратно разрушили, а к двухтысячным оказалось, что это, оказывается, уникальная городская достопримечательность, эти яркие панно надо ценить иберечь, протирать тряпочкой и вовремя заменять выпавшие стекляшки. Потому что туристы в Новокиневск приезжают чуть ли не только из-за них.