Книга 90-е: Шоу должно продолжаться 13, страница 73 – Саша Фишер

Разговор за столом плавно перешел к следующемутосту. Грохотов принялся, разливая выпивку, громогласно рассказывать о своем героическом противостоянии с кем-то из гаишников. А мама задумчиво посмотрела на меня, как будто что-то пытаясь вспомнить. Потом хлопнула себя по лбу.

— Забыла совсем! — сказала она и вскочила. — Я недавно перебирала шкафы и нашла кассету старую. С вашего концерта. Володя, Боря, помните, вы в школе выступали еще?

— В школе? — озадаченно захлопал глазами Бельфегор.

— Ну там у вас был какой-то смотр самодеятельности еще в выпускном классе, — мама говорила и одновременно засовывала кассету в гнездо видеодвойки. — Там еще Наташа ваша отличилась, когда взялась стриптиз показывать.

— Ой, точно! — Бельфегор прыснул, и тут же залился краской. — Ее потом к директору вызывали.

— Стриптиз — это теперь школьная самодеятельность? — возмущенно сказала одна из маминых подруг.

— Так она же не догола раздевалась, а только до купальника, — сказал Бельфегор. — Там вообще была сценка про Америку, а Наташка изображала шпионку…

Экран телевизора засветился. Любительская запись, дрожащая камера. Гомон голосов, сцена школьного актового зала. Надувные шарики, бумажные цветы… Зал был знакомый, но, в общем-то, он выглядел, как и любой другой школьный актовый зал.

— Сейчас я перемотаю, там в начале стихи читают и очень скучная театральная сценка, — сказала мама и нажала на перемотку. Люди на экране потешно задергались. Сначала там стоял тощий парень с зализанными на затылок волосами и декламировал что-то, помогая себе рукой. Потом вышли несколько более молодых ребятишек в подобии старинных костюмов. «Ревизора» они что ли показывают? Тот эпизод, когда Хлестаков сначала с мамой любезничал, а потом с дочкой. Или наоборот.

— О, вот, нашла! — обрадованно воскликнула мама и остановила перемотку. И на нормальной скорости на сцену поднялись «ангелочки». И я тоже с ними. Все одеты в серые и черные джинсы, расписанные ручкой. И фирменные футболки. Да, я помню, конечно. Я в такой первый раз себя в зеркале увидел. Здесь, в девяностых.

— Отец наш Сатана, — зловещим тоном сказал в микрофон Астарот. — Повелел нам донести до вас слова черной истины. Его тяжелая поступь коснется каждого…

Я смотрел на себя с гитарой. На того Вову-Велиала, каким он был еще до моего появления. «Трындец, я тощий», — пронеслосьв голове, и я невольно посмотрел на свои руки.

«Ангелочки» заиграли. Технически, это был подходящий момент для испанского стыда. Школьная сцена с цветными шариками. Почти детские лица с черными разводами корявого грима. Хохотки и ехидные комментарии за кадром. Голос Астарота, который от волнения срывался на крик фальцетом. И я сам… Сутулый, лицо занавешено нечесанными длинными патлами. «А я неплохо играл на гитаре, пожалуй… — подумал я, приглядываясь, как рука Вовы-Велиала переставляем пальцы на ладах. — Точно лучше, чем я сейчас».

— Какой кошмар! — Бельфегор, красный как рак, втянул голову в плечи. — Тетя Валя, выключите это немедленно!

— Нет-нет, это же такая память! — смеясь, мама покачала головой, не отрываясь от экрана. — Я даже забыла, что тогда брала камеру у подруги! А вчера по телевизору увидела ваше выступление из Онска, и вспомнила!

— А где нас вчера показывали? — Бельфегор сидел, сжавшись и зажмурившись.