Книга Химера, страница 153 – Александр Лонс

Ко мне не приходил никто. Более того, если я изыскивал возможность позвонить своей жене, номера не отзывались. Ни городской, ни мобильный. Я даже написал несколько писем, но никаких ответов не получил.

Интересно, а кто оплачивает мое нахождение здесь?

Больница — это от слова «боль». Не помню, вернее не знаю, кто и когда сформулировал сей афоризм, но тут действительно все пропитано болью. И запах соответствующий. Откровенно говоря, любая больница — это тюрьма для активного человека, и вся немощь, с которой тут сталкиваются, конечно же, давит на психику… Вернее — на ее остатки. Любая больница — это скопление больных людей и нездоровое место. Это очень тяжело для активного человека. А если полежать тут полгода? То прямая дорога в психушку. Контингент здесь тоже соответствующий, ибо нормальные люди предпочитают при первой же возможности сорваться и свалить домой. Внешне все тут спокойные, передвигаться стараются как можно медленнее, не делая лишних движений, экономят энергию, разговаривают в полголоса, еле открывая рты. Как зомби, только мирные. Персонал там тоже весьма многообразный — есть очень славные спокойные люди, а есть откровенно хамоватые субъекты.

Если смотреть в окно, то видно как там кипит жизнь. Человек готов отдать все, лишь бы снова вернуться туда. Вернуться в этот безумный город, вернуться в эту бесконечную круговерть безостановочного и беспрерывного движения. Самому контролировать свою жизнь, решать, что и как делать, где и с кем поддерживать знакомство.

Наше отделение занимало самый верхний этаж крыла больничного здания. Выше располагался только чердак, или технический этаж, как его все называли. Входы туда крепко закрыты железными дверями, а ближние подступы загораживали стальные решетки. Но между верхней ступенькой каждой лестницы и соответствующей решеткой оставалсядоступным кусочек пола шириной примерно метра полтора и диной метра два. Эти участки носили местные названия — «Правая Плешка» и «Левая Плешка», в зависимости от лестницы, которую они завершали.

У некоторых мужиков, особенно у тех, кто «полегче» и помоложе, имелись подруги из женской части нашего отделения. Когда оставался только дежурный медперсонал, наиболее здоровое население из числа пациентов по очереди путешествовало на ту или иную «Плешку». Здесь, на специально приносимом для этой цели больничном одеяле, занимались сексом. Кто как умел, и кто как мог.

В других отделениях больницы дела обстояли тоже не лучшим образом, но на какие «плешки» ходили тамошние постояльцы, для меня так и осталось невыясненным.

Днем, чтобы не торчать в палате, я обычно сидел в холле, пока там не работал телевизор. В отделении обнаружилась небольшая библиотечка, состоящая, как я понял, из забытых и пожертвованных пациентами книг. Кроме обязательных дамских романов, дежурной фантастики, стандартных боевиков и парочки неплохих детективов там оказались довольно-таки неожиданные вещи. Так я нашел, неведомо какими путями оказавшиеся в этой юдоли скорби, томик Карлоса Кастанеды и прижизненное издание «Лолиты» Набокова на английском языке.

Как-то после обеда, когда я сидел в холле и читал «Сказки о силе», ко мне подсел некто в сером больничном халате. Это оказалась крепенькая широкоплечая блондиночка — девушка-Лиля, которая перепробовала, по-моему, все более-менее приличное мужское население нашей больницы. От чего она там лечилась — я тогда понятия не имел. По-моему никого здоровее, я еще не встречал в своей жизни.