Книга Куколка, страница 140 – Александр Лонс

После всего увиденного и услышанного, мне просто необходимо было срочно выговориться. Например, поговорить со Стеллой. Как-никак одно дело делаем. Позвонил, Стелла долго не отзывалась, но, наконец, ответила. Как-то странно прореагировала на просьбу о встрече со мной, я настаивал, в результате договорились назавтра. Только с условием, что приеду не раньше полуночи, в двадцать четыре часа. Но и не позже. Она там что, с мужиком что ли?

Когда эта полночь уже миновала, приходилось жутко опаздывать, поэтому в качестве извинения я купил по дороге в каком-то круглосуточном магазине букетик алых тюльпанов: это показалось очень элегантным и романтичным, ведь сезон данных цветов уже миновал. На звонок долго никто не отзывался, и я решил было, что подруга моя куда-то отлучилась, поэтому будет лучше подождать ее в квартире. Еще давно, когда мы обменялись ключами, она позволяла так поступать. Настаивала даже. Нечего, мол, перед домом ошиваться, мало ли что соседские бабки подумают.

Когда открыл своими ключами и вошел, Стелла неожиданно оказалась дома. Она неподвижно сидела у окна и молча смотрела в глубину темного двора.

— Опоздал и не извинился! — не повернув головы, буркнула подруга в ответ на мое обычное приветствие. — Не надо включать свет. Кстати, все «жучки» я повыковыривала, камеры удалила, даже у соседей все проверила, так что теперь спокойно можно разговаривать.

— Было много жучков? — пробубнил я, чмокнул ее в щечку и положил рядом букетик тюльпанов. — Это тебе.

Стелла сердито посмотрела на цветы, молча отодвинула в сторону и снова уставилась в окно.

— Пошел в задницу со своими извинениями, — парадоксально отреагировала она, — цветы красные что ли?

Окно давало мало света, и тюльпаны выглядели серыми. В сумерках все мы дальтоники.

— Красные. Что-то не так? — спросил я, уловив незнакомые нотки в настроении своей подруги.

— Все не так! Ненавижу эти тюльпаны. Они мне войну напоминают.

— Какую войну? Я что-то не знаю? Ты воевала что ли? — глупо просил я, вспомнив недавнюю девушку Дизи.

— Не я, — буркнула Стелла.

— А кто? Твои близкие? Реально воевали?

— Отец, дед. Отец Афган прошел, а дед был на такой войне, о которой учебники обычно умалчивают.

— И они что-то рассказал о годах службы? — не отставаля. Мне просто хотелось расшевелить Стеллу. — Да?

— Да. Отец говорил мало, не в его традициях. Дед всю жизнь вообще об этом молчал. До самой смерти. Насколько я знаю, многие ветераны охочи до разговоров и рассказов о ком-то постороннем, но ни один ветеран Афгана не любит распространяться о выпавшем на его долю.

— Почему? — неуместно спросил я.

— Потому что Афган. Отец туда не отдыхать ездил, как ты понял. У деда с ним сложились более доверительные отношения, и с ним он кое-чем поделился, но конкретностей не знаю. Я-то последние лет десять с ними почти не разговаривала, да и раньше теплотой наши общения не блистали. Так вот, как-то раз отец пришел домой весь серый. Долго молчал, а потом немного выпил и вдруг разоткровенничался. Вообще-то он алкоголь на дух не переносит, никогда не пьет, разве что раз в год, рюмку со своими сослуживцами. Был в Кандагаре вместе с двоюродным братом. Мясное, говорил, место. Из всех призванных с отцом людей, выжили только он и его друг. Отец сопровождал своего брата на родину в запаянном цинковом гробу. В одну ночь, после долгих суток без сна, к отцу в пути явился брат, и позвал к себе, отчего машину чуть в кювет не унесло. Было ли это следствием недосыпа и перенапряжения, не знаю. Но однозначно страшно. Каждый год, в день вывода афганских войск, ветераны становятся сами не свои. Для них это особый день, мало кто поймет, мало кто в курсе. Они собираются вместе, если хватает духа, приходят к кому-нибудь домой, где на старом видеомагнитофоне смотрят кассету с однозначным названием «АФГАН». Смотрят минуты полторы, потом уходят из комнаты. Из детства я вынесла одно такое воспоминание. Случайно увиденный кадр, когда зашла к отцу в тот момент. Отец потом рассказал, чтоя видела. Красный тюльпан. Мучительнейшая казнь, которой афганские моджахеды подвергали пленных советских солдат во время той войны. Пленного, предварительно накачав морфием, подвешивали вниз головой, проводили по коже в определенных местах четыре длинных разреза, и снимали лоскуты кожи от ног до шеи, в итоге выглядело, будто раскрывшийся красный тюльпан. Потом, когда действие наркотика проходило, казнимый умирал в ужасающих муках. Поэтому, прошедшие Афган — страшные люди. Другие люди. За плечами у них опыт десятков жизней, воспоминания сотен обычных людей. За каждымуглом чудится жестокость, только не по отношению к себе, а по отношению к близким. Если они конечно еще люди. Бывает, теряется и это. Их невозможно понять тем, кто такого не испытывал, но я, по-моему, немного поняла. Чуть-чуть. Думаю, что поняла. Они видели безобразные вещи, и они убивали. И мой отец тоже убивал. Ненавижу эти тюльпаны.