Книга Страшная тайна, страница 118 – Алекс Марвуд

Руби перебирает кучу со скрупулезностью, присущей ее матери. Часы сюда, запонки сюда, кольца в маленькой хоббитской кучке слева, безделушки справа, все остальное: ожерелья, цепочки, браслеты из тех времен, когда Шон еще не перевоплотился в деревенского джентльмена, – в середине. Ее рука тянется к браслету и замирает.

– Забавно, – произносит она.

Я едва могу говорить.

– Что? – бормочу я.

Она поднимает браслет, чтобы он оказался рядом с тем, что у нее на запястье.

– У меня точно такой же.

Я пытаюсь оторвать язык от нёба.

– Разве это не странно?

Она не рассматривает его. Не замечает внутреннюю часть. Кладет его на кучу случайных вещей.

– Мне не пригодится, – говорит она. – Мой и так раздвинут на максимум. Я никогда не смогу снять его с руки. Видимо, мне придется его срезать, если понадобится операция.

Я сопротивляюсь искушению выхватить браслет из кучи, но все же вижу здесь некую возможность. Руби намного больше меня, а у меня маленькие изящные руки моей матери: бесполезные для игры на пианино, но прекрасно подходящие для вдевания нитки в иголку. Я тянусь к нему как можно более непринужденно. Говорю:

– Интересно, если я… – как будто это просто праздная мысль. Вытягиваю застежку до упора и надеваю браслет. Он застревает на суставе у основания большого пальца. Я нажимаю сильнее. Начинает болеть.

– Вот, – говорит Руби и лезет под кровать в свой чемодан. Она достает большую бутылку вазелина Intensive Care. – Мама заставляет меня всюду брать его с собой. От экземы.

Она отщелкивает крышку, выплескивает непристойную струю на мою руку и размазывает вазелин по коже. Когда она задирает рукав, то обнаруживает мою самую заметную татуировку. Я люблю их все, но эта – единственная, которая не была аккуратно размещена там, где ее не заметят адвокаты, интервьюеры и бабушки. Это маленький линейный рисунок кошечки, первая татуировка, которую я сделала. Всего две изогнутые линии и два нефритово-зеленых глаза на нежной внутренней стороне моего предплечья. Я сделала ее, когда мне было шестнадцать, и больше никогда не делала другие на тех частях тела, где Индия могла бы увидеть их и наорать на меня за то, что я такая идиотка. Руби останавливается и поглаживает кошечку большим пальцем.

– Это красиво, – говорит она. – Я бы хотела татуировку.

Мне все еще сложно контролировать свой голос. Авторитетный тон дается легче, как ни странно.

– Нет, не хотела бы, – говорю я. – Это до черта больно, и она останется на всю жизнь.

– Ты же не хочешь сказать, что жалеешь об этом? – Она смотрит мне в глаза и видит, как я краснею. – Нет, не думаю. Есть еще?

– Да.

– Какие?

– Скажу, когда вырастешь.

– О боже, что у тебя там? Туземный браслет на бицепсе?

– За кого ты меня принимаешь? За Робби Уильямса?

Руби вздыхает.

– Я, наверное, все равно не смогу сделать татуировку, – говорит она. – Из-за экземы и всего остального. Скорее всего, в итоге получится комок гноя.

– Детка, тебе нужно продолжать так думать, – говорю я. – Особенно после того, как выпила.

– Так, продолжай. Что еще у тебя есть?

Я немного размышляю. Решаю не упоминать о звездах на лобке.

– Не так уж много. Свернувшаяся кошечка на плече и nil illegitimi hoc carborandumна бедре. И еще одна у меня на голове. Три падающие звезды.

Они совпадают с той, что на моем бугорке Венеры, но ей не нужно это знать.