Книга В темноте мы все одинаковы, страница 48 – Джулия Хиберлин

Я не общалась со своим детским психотерапевтом с шестнадцати лет, когда ногти, изгрызенные до крови, болели не меньше, чем нога. Учитывая то, как прошла последняя встреча, поразительно, что отец оставлял за собой возможность ей позвонить, не говоря о том, чтобы хранить ее номер телефона в ящике стола с самыми сокровенными вещами.

Спустя четверть часа, немного погуглив, я набрала номер снова.

Разговор вышел коротким. Я сказала, что мне нужно с ней увидеться. Она продиктовала адрес дома где-то посреди гор, в двух часах езды отсюда, так, будто мы виделись на прошлой неделе.

Дом доктора вызывает то же пугающее ощущение, что и ее сеансы терапии когда-то: много стали, резкие перепады высот, непрозрачные стекла, открытые обзорные площадки. И что будет в итоге – непонятно.

Доктор стоит на террасе и внимательно наблюдает за тем, как мой пикап останавливается, хрустя колесами по гравию. Распущенные волосы растрепаны. И вот она осторожно спускается по лестнице с крутыми поворотами.

Нет больше туфель-лодочек от «Прада». Сшитых на заказ деловых костюмов, чтобы вписываться в общество именитых мужчин-психологов. Пышных укладок, чтобы производить впечатление на присяжных, которым больше нравятся «ухоженные» техасские женщины.

Деловые брючные костюмы, очки с тонкой черной оправой в стиле доброжелательной телеведущей-интеллектуалки, диплом Брауновского университета[35]– все это, по ее словам, было защитной броней.

– Она нужна каждому, – заверяла меня доктор. – Выясним, какая подойдет тебе.

И какая ирония: два года назад она покинула свой угловой кабинет в далласском небоскребе, откуда люди внизу казались букашками, и сама стала букашкой посреди пустынного пространства.

Дорого заплатила за то, что участвовала в рассмотрении скандальных дел, связанных с детьми.

Из интернета я узнала, что доктор была помешана на запретительных предписаниях.

Родители-садисты, против которых она свидетельствовала в суде. Подросток-психопат, пытавшийся переехать ее на мотоцикле. Преследователь, который слал ей любовные письма с сердечками, раскрашенными кровью. Бывший муж, который развлекался тем, что в ее отсутствие тайком пробирался к ней домой в Тертл-Крик[36]и передвигал там мебель.

В интервью она сказала, что оставила работу, чтобы написать книгу.

Интересно, кем я кажусь ей, выходя из машины с оголенным протезом, – этакий черный паук на фоне скал и неба. Убийцей из апокалиптического триллера?

Доктор делает шаг на последнюю ступеньку, и тонкая хлопковая блуза надувается пузырем над потертыми джинсами. По-прежнему носит с собой пистолет?

Один раз я мельком углядела сверхкомпактный револьвер. У нее на поясе. Она искала на полке в кабинете перевод древнеиндийской поэмы о Вишпале, царице-воительнице, которая лишилась ноги в бою, но продолжила участвовать в битвах с железной конечностью.

– Все это сказки, – сердито бросила я тогда. – Никто бы не смог ходить с тяжелой железной ногой, не говоря уже о том, чтобы бегать. В те времена никто не считал, что женщина способна сражаться. Да и сейчас тоже.

– Поэма о Вишпале – первое письменное упоминание о протезе в мировой истории, – ответила доктор. – Тысячи лет назад. – Она села рядом со мной на кушетку и положила ладонь на неприкосновенную территорию: остаток ноги выше колена. Я это запомнила, потому что больше никто так не делал. – Задумайся, – говорила доктор. – Рыцари носили тяжеленные железные доспехи. Требовалось вдвое больше сил, чтобы ходить в таком облачении, не говоря о том, чтобы сражаться не на жизнь, а на смерть. Современный солдат в Афганистане носит на спине груз весом несколько десятков килограммов, причем в жестких условиях пустыни. Но он это делает. Твоя новая нога ощущается как тяжесть, но сколько она весит? Чуть больше двух килограммов? Многое из того, что кажется невозможным, на самом деле реально, Одетта. Разница между пациентами, которые борются вопреки всему, и теми, кто – нет, сводится к какому-то внутреннему качеству, которое нельзя описать словами. Тысамаопределяешь свою жизнь.