Книга В темноте мы все одинаковы, страница 62 – Джулия Хиберлин

Расти с пистолетом в руке обычно не бывает так многословен.

Никакого ответа. Вилки и ложки теперь издают не мелодичный звон, а скрежет, будто по стеклу водят ржавыми железными когтями.

– Какой план, Одетта?

Прерывистый луч фонарика выхватывает из темноты огненно-красный капот грузовика, припаркованного сзади.

– Тягач здесь, пикап еще на штрафстоянке. Значит, ондолжен быть дома. – Проталкиваюсь мимо Расти в гостиную.

– Уайатт, это Одетта!

Воздух густой и затхлый. Кондиционер не работает. Из вазы, переполненной цветами, тянет гнилью. Распахиваю окно и судорожно вдыхаю свежий воздух.

Если Уайатт не знал, что мы здесь, теперь точно знает.

– Ты как? – спрашивает Расти. – Можем вызвать подмогу.

– Не надо. Все нормально.

Нащупываю настольную лампу рядом. Не работает. Выключатель на стене. То же самое.

Расти водит фонариком по гостиной, дивану, на котором недавно лежала Энджел. Луч замирает на стене с цитатами.

– Это еще что за хрень? – Расти перешагивает через пуфик и подходит ближе. – Будто пакет дурацкого печенья с предсказаниями взорвался. Ты видела?

Билли Грэм, Эмили Дикинсон, Будда, Гарри Поттер, Джон Ирвинг, Дейл Карнеги, Платон, Иисус Христос, Игнатиус Дж. Рейли, Снупи, мистер Роджерс[48], Александр Солженицын, Шекспир. ИсамаТруманелл.

Я читала их все.

– Чертова стена в доме серийного убийцы прямиком из сериала про чертовых серийных убийц, – бормочет Расти. – Скажешь что-нибудь, Одетта? Что это за цитаты?

– Советы по выживанию, – отвечаю я.

Расти срывает одну из полосок. Вздрагиваю, будто она была приклеена к моей коже.

– «Минута ярости сулит годам любви забвенье»[49]. Жаль, не знал, когда первый раз женился. – Клочок бумаги выскальзывает из пальцев Расти.

Он берется за следующий.

Это все равно что отрывать крылья мотыльку. Не представляю, что чувствует Уайатт. Молюсь только, чтобы он не смотрел, не клюнул на приманку.

– «Насилию нечем прикрыться, кроме лжи, а ложь может держаться только насилием»[50], – читает Расти. – По мне, так готовое признание.

– Хватит, – шиплю я. – Оставь стену в покое. Коридор – твой.

Луч моего фонарика уже блуждает по углам столовой. В одном из них стоят напольные часы, на которых всегда три часа сорок одна минута.

Труманелл показывала маленькому Уайатту на пальцах «три-четыре-один» с другого конца комнаты, под столом, в окно. Условный знак означал: Уходи. Беги. Прячься.

В навозном хлеву, в опрятной кладовке, где, как на выставке, выстроились баночки с вареньем бабули Пэт, или в этих самых часах.

До трех лет он мог свернуться там калачиком и прикрыть за собой дверцу.

Уайатт рассказал мне об этом на главной ярмарке штата, когда мы сидели в кабинке колеса обозрения, как два голубка в клетке, а только что съеденные жирнющие масляные булочки и сладкий батат на палочке просились наружу.

Бедром натыкаюсь на угол кленового стола – длинного и гладкого, будто крышка гроба. Стулья аккуратно задвинуты под него.

Посередине стола возвышаются два начищенных серебряных подсвечника, напоминающие остроконечные шпили лондонских соборов. Фрэнк Брэнсон любил порядок во всем.

Останавливаюсь у порога кухни. Совсем забыла, что пол здесь накренен – результат того, что земной пласт ворочается во сне. Мы с Уайаттом катали тут стеклянные шарики.

Луч фонарика скользит по сушилке, в которой аккуратно сложены одинокая кофейная кружка и миска с зигзагообразной трещиной. Миска пострадала во время одной из вспышек гнева Фрэнка Брэнсона. На Труманелл в тот день была чирлидерская форма с большой буквой «Л» от названия команды «Лайонс». Труманелл провинилась тем, что проспала и не успела собрать волосы в пучок. Даже на вечерней игре ее глаза оставались красными и опухшими.