Книга Искатель, 2006 №6, страница 10 – Валентин Пронин, Олег Макушкин, Светлана Ермолаева, и др.

Он вышел на бульвар, добрел до скамейки, сел в позе расслабленной усталости, так сказать, в позе «извозчика», по терминологии психотерапевтов. И вспомнил. Он вспомнил, почему Хлупин, бегающий для оздоровления своего тощего тела и при встрече так фальшиво произносивший обязательное «добрый день», почему он его, Слепакова, мог ненавидеть и стремился ему отомстить.

В начале жизни Слепакова с женой в однокомнатной квартирке на двенадцатом этаже они чувствовали себя удовлетворенными, почти счастливыми. Цивилизация новейших времен со своими палатками, оптовыми рынками, дорогими магазинами, рекламными щитами и потоками автомобилей еще только начинала захватывать этот зеленый, не слишком перенаселенный район, сохранявший местами идиллические деревенские виды. И все в организации быта скромной семьи Слепаковых выходило не так уж плохо, если бы не одно обстоятельство. Сосед из нижней квартиры держал собаку — старого пятнистого бассета, похожего на гипертрофированную таксу с флегматичной огромной мордой, болтающимися тряпочными ушами и вязкой слюной, вожжами свисавшей до земли. Вообще, эта порода, какая-то нелепая «мутантная», как модно было бы выразиться в подобном случае, Слепакову не нравилась. Среди всеобщей истерии «собачьего бума» эта искусственная проблема (теория и практика проживания собак и человеческого населения в современном мегаполисе) не очень его трогала. Начхать бы ему хотелось на всякие«бойцовые» и «редкие» экземпляры хвостатых горожан. Однако унылый старый бассет имел одну пренеприятнейшую особенность.

Если хозяин (как мы выяснили недавно, отставной прапорщик Хлупин) оставлял бассета одного — ходил ли в магазин, совершал ли свой непременный пробег трусцой или покидал питомца по другому поводу, — тот начинал трубно, тоскливо и нескончаемо выть. Когда Слепаковы находились дома, вытье бассета им, конечно, сильно досаждало. Особенно выходил из себя Всеволод Васильевич.

— Есть же нормальные собаки: ушел хозяин, они молчат себе, тихонько ждут своего кормильца. Ну, придет — полают немного от радости, чтоб им околеть. Если лезет чужой, тут, ясное дело, ревут во всю глотку, это понятно. Но когда ни с того ни с сего вой стоит целый день, как в тамбовской степи, простите. Самому озвереть можно. Сказал я об этом в вежливой форме владельцу пса, а он мне нести начал про нервную систему у этой породы, еще какую-то галиматью несусветную. Ей-богу, житья нет, нужно куда-то за помощью обращаться, — с несвойственным ему многословием прояснял проблему Слепаков, рассказывая сослуживцам.

Обращаться за помощью, как это обычно бывает с русскими людьми, Слепаков не стал. Поленился или подумал, что местный чинуша да задерганный милиционер его не поймут, не станут даже слушать о такой чепухе. Он высказывался не раз по означенному вопросу и при Званцовых (которые были с ним согласны), и при других жильцах, чьих фамилий он не знал. Если треклятый бассет очень донимал своим волчьим воем, особенно вечером (бывало такое), Слепаков хватал старую лыжную палку, которая почему-то находилась у них в единственном числе, и молотил ею в пол до остервенения. Иногда помогало, вой временно прекращался.

Длилась эта вялая вражда из-за пса-неврастеника около года, причем хозяин иногда как бы совестился, забирал ушастого сожителя почаще с собой. И все-таки проблема раздражала. Как вдруг Слепаковы начали замечать некую окольную приятность жизни. Первые дни не осознали: что же произошло? Все впопыхах, на работе, в житейской суете… и только спустя примерно неделю их осенило. Пес внизу перестал выть. Какая-то светлая прохлада появилась даже в голосе самих жертв бассетовского насилия. И тут выяснилось (Званцова сказала Зинаиде Гавриловне), что пес попросту наконец-то издох.