Книга Искатель, 2006 №6, страница 16 – Валентин Пронин, Олег Макушкин, Светлана Ермолаева, и др.

Слепакову стало стыдно, оскорбительно, гнусно. И стыдно не за себя, а за Зинаиду Гавриловну, миловидную, добродушную, культурную, опрятную, ухоженную. Такую милую, надежную, верную (в чем раньше не сомневался) свою жену.

— Если узнаю, что ты наврала, Кулькова, — твердым голосом отчеканил Слепаков, — уничтожу. В прямом смысле, так и знай.

Он засмеялся резким, нездоровым смехом. И сам как-то хищно заиграл всем телом, разминая суставы.

— А я тебе театр создам, — не пугаясь нисколько и глядя дерзко,сказала Тоня. — Гляди: дом напротив, третий подъезд. Там моя подруга живет. Днем ее не бывает. Возьму ключи у нее заранее, отдам тебе. Бинокли-то какой-нибудь нету? Есть? Пойдешь сам смотреть.

— Когда? — Слепаков страдал, как животное, которое нарочно травят, над которым издеваются. Что-то леденящее, непонятное самому себе просыпалось в нем. Дальше они (наш герой и консьержка) договаривались коротко, по-деловому.

— Скажешь жене, что пошел на работу, в свою… инс-пек…

— Инструктировать.

— Сообщишь мене. Я дам ключи от квартиры напротив. Биноклю не забудь, потом впечатления расскажешь. — Она засмеялась, не скрывая злобного торжества. — А то, ишь, понимают о себе: инструкторы, музыканты-оркестранты. На самом-то деле глянешь: та же шваль.

Расстроенный Слепаков ухватил все-таки исстрадавшимся слухом изменение в речевом строе консьержки Антонины Игнатьевны Кульковой. Будто заговорил кто-то другой — уверенный и надменный. Он тоже постарался изобразить спокойствие — и для нее, и для себя тоже. «Да что случилось? Тоже мне, трагедия! Не я первый, не я последний, ха-ха!»

Слепаков сказал:

— До встречи, Кулькова. Жди.

Выйдя на улицу, немедленно решил повидать жену. Он знал: у нее сегодня Салон. Сел на трамвай, проехал с четверть часа и еще полквартала прошлепал по мокрому скользкому тротуару. Вошел в просторный, выложенный по стенам смальтой, подъезд. Там сразу охранник — в элегантной форме с золотым аксельбантом, молодой, гладко зализанный на прямой пробор брюнет, фигура боксера-средневеса.

— Пропуск, — с презрением взглянув на потертый плащ и кепку пожилого гражданина, произнес он.

— У меня, видите ли, супруга тут у вас работает. В оркестре играет, — заискивающе промямлил чужим тенорком обычно басистый Слепаков. — Зинаида Гавриловна Слепакова, на аккордеоне. Вот мое удостоверение — карточка москвича. Пожалуйста. Мне нужно ей передать кое-что.

Охранник посмотрел недоверчиво на глянцевую карточку с указанием владельца, адресом и маленькой омерзительной фотографией, на которой благообразный Всеволод Васильевич выглядел каким-то спившимся мопсом с кровоподтеком под левым глазом.

— Не похож, — дернул щекой охранник, — на карточке волосы темные. А на вас другие. И что там за пятно?

— Родимое. Вывел у косметолога. А волосы поседелинедавно от переживаний.

Слепаков иронизировал, конечно, смеялся с горечью сам над собой. Но красивый охранник серьезно покачал головой, достал мобильный телефон, сильными красивыми пальцами набрал номер.

— Ануш Артуровна? Пигачов. Тут какой-то старикан просит пустить в зал. У него жена, говорит, в оркестре. На аккордеоне. Что? Да, Слепаков. Документы в порядке. Идите, Слепаков, только тихо. У нас репетиция.

— Очень вам благодарен, господин охраняющий.

Слепаков поднялся по застланной ковром лестнице. В навершии ее стоял еще один страж: огромный, широколицый, как «толстяк» из пивной телерекламы, в шикарной черной тройке, с белоснежной грудью и синей бабочкой под тройным подбородком. Кивнул Всеволоду Васильевичу направо, тоже прошипел «тихо». Слепаков сделал испуганные глаза и на цыпочках пошел туда, откуда доносился стук, шарканье и усиленная до предельных децибелов, бешено-темпераментная музыка.