Книга Убийство на улице Доброй Надежды. Два врача, одно преступление и правда, которую нельзя спрятать, страница 74 – Бенджамин Гилмер

Когда у тебя есть только молоток, все выглядит как гвоздь. Возможно, врачу с магистерской степенью в нейротоксикологии все вокруг напоминает черепно-мозговую травму.

Но если у Винса действительно окажется болезнь Хантингтона, то состояние его психического здоровья не будет темой для субъективного анализа. Это будет сухой научный факт, полностью изменяющий все наши представления о его случае. Значит, что все предыдущие суждения были ошибочными и что практически все ошибались в своих инстинктивных представлениях о Винсе после совершенного им убийства.

Медицинское образование научило меня признавать, что человеческому разуму свойственно ошибаться. Головной мозг – поразительный орган, чья сложность не перестает удивлять ученых. Но любой орган состоит из клеток. И любой орган может отказать.

И это привело меня к мысли: если разум Винса был подвержен ошибкам, то не касается ли это же каждого из нас?

Что удерживает нас от того, чтобы совершить нечто похожее на содеянное им 28 июня 2004 года?

Действительно ли я настолько непохож на него?

Той весной я был озабочен одним несовершенством моего собственного разума.

Большую часть жизни я испытывал проблемы с вниманием. Точнее, мне было крайне трудно сосредоточиться на чем-то одном. Будучи предоставленным самому себе, я делал несколько дел одновременно. В колледже я мог писать курсовую, смотреть бейсбол по телевизору и обсуждать планы на выходные с соседом по комнате. На медицинском факультете мне приходилось усаживаться взаперти в фотолаборатории библиотеки с одним-единственным учебником, чтобы не выполнять все задания сразу. А будучи молодым отцом, я часто бросал на полпути стрижку газона и укладывался с Каем на батут искать в небе облака, похожие на зверушек.

Семейная медицина подходила мне идеально. Она требовала безграничной любознательности. Каждый день был чередой новых объектов внимания: пятнадцать-двадцать приемов пациентов длительностью по двадцать минут, и на каждом новые жалобы, новые лица, новые люди, которым нужно помочь. В отдельных случаях я мог полностью сфокусироваться на одном человеке в поисках решений для нескольких проблем. Семейная медицина поощряла пытливость врача общего профиля – без внимания не оставалась ни одна система организма. Я наслаждался возможностью справиться с острой депрессией, сердечной недостаточностью и болью в колене за один прием.

Однако весной 2013 года, когда мне пришлось разрываться между работой над сюжетом для «Настоящей Америки», преподаванием на медицинском факультете, работой в клинике и семейной жизнью, я понял, что избыток задач скорее утомляет, чем взбадривает. Стало невозможно поочередно уделять полное внимание каждой части моей жизни, и даже если это получалось, то мобилизовать все свои когнитивные способности я уже не мог.

Я выбивался из графика в клинике, отчаянно боролся с ответами на электронную почту и еле успевал на футбольные тренировки Кая. В один прекрасный день я забыл забрать Лею из яслей. Как известно любому родителю, нет ничего хуже, чем отвечать на телефонный звонок сотрудницы яслей, которая интересуется, планируешь ли ты сегодня забирать своего ребенка.

Моя рассеянность сказалась и на браке. Наш семейный день заканчивался кормлением детей и сказкой на ночь. У нас с Дейдре уже почти не было совместного досуга, а в редких случаях, когда немного времени для него находилось, у меня не получалось сконцентрироваться исключительно на жене. Я понимал, что она чувствует себя обделенной вниманием, что ей нужно, чтобы я больше участвовал в ее жизни. Но мне было непонятно, ни как сократить дистанцию между нами, ни почему я так поздно это заметил. Мне казалось, что что-то во мне не так. Но что именно, я не знал.