Книга Секрет Аладдина, страница 56 – Елена Логунова

В одном из посещенных храмов у нас с Денисом произошел короткий диалог, который я вынужденно припомнила позже.

— Вот куда ты все время лезешь, сказали же — это комната для жертвоприношений! — Устав гоняться за мной по каменным лабиринтам, милый попытался меня припугнуть. — И там, я видел, уже стоит наготове какой-то подозрительный мужик с закатанными рукавами!

— Так, может, это онбудет жертвой! — беспечно отмахнулась я.

Мне в древних храмах больше всего понравились цветные росписи и настоящие живые кошки. Их там было много, и они очень эффектно смотрелись на фоне огромных каменных колонн и ступеней.

— Но наша — самая красивая, — постановила я, отсняв с десяток фотографий с черными, белыми и пятнистыми хвостатыми.

— Наша? — не поняла мамуля.

— Та полосатая рыжая, которая прибилась к нашему отелю в Хургаде, — объяснила ей Алка. — Инка ей уже и имя дала: Чума Египетская.

— Как прелестно! — Мамуля искренне восхитилась и сразу же озаботилась: — Но вы же знаете, что это одна из десяти казней, которым подвергся Египет времен фараонов? Возможно, кошку стоит переименовать, чтобы не накликать беду. Давайте назовем ее Баст — у египтян была такая доброжелательная богиня-кошка, она считалась защитницей фараона и бога солнца,а солнце — оно же пламенное, рыжее.

— Принимается, — согласилась я с поступившим предложением, и мы вышли из сумрачного храма.

Залитая солнцем аллея сфинксов не произвела на нас особого впечатления.

— Не помню, кто сказал, что сто голых женщин вызывают меньше эмоций, чем одна, но со сфинксами такая же история, — высказался по этому поводу папуля.

А мамуля резюмировала по завершении поездки:

— Дорогие мои, мы безнадежно испорчены Голливудом.

Это потому, что, вернувшись из Луксора, он же Фивы, мы все вместе сели с большой миской фиников пересматривать «Мумию» и шумно радовались, что теперь узнаем знакомые места в декорациях киношной Хамунаптры.

Наутро все, как обычно, собрались в апарте родителей. За едой набросали в общих чертах план дня… который пошел совсем не в том направлении, а именно — прямиком коту под хвост, сразу после завтрака, когда Алка снова потащила меня к себе. Она, видите ли, вспомнила о позавчерашнем намерении еще раз позвонить осиротевшему Алику.

— Даже если он снова не возьмет трубку, то хотя бы увидит входящий вызов и поймет, что твой вчерашний звонок не был случайным: ты действительно хотела принести соболезнования, — рассуждала она, открывая дверь на балкон.

Мы вышли и зажмурились, подставляя лица солнцу. В коридорах без окон даже днем царил сумрак, а балкон заливал густой и желтый, как карамельный сироп, теплый свет.

В первый момент я ощутила себя мошкой в янтаре — как будто даже звуки стихли и время остановилось, а во второй — оглохла на одно ухо от Алкиного визга.

Вообще-то во времена нашего общего детства признанной королевой двора по истошному визгу была я, а не Трошкина. Застенчивой Алке никогда не хватало смелости выдать максимально возможную громкость, и ее визг отличался от моего примерно так же, как музыкально-эксцентрический художественный свист от вольного акустического шоу Соловья-разбойника.

Но на этот раз подруга меня посрамила. Она завизжала так, что заглушила даже гортанную песнь муэдзина, транслируемую из недалекой мечети мощными усилителями.