Книга Ковчег-Питер, страница 198 – Анатолий Бузулукский, Анна Смерчек, Вадим Шамшурин, и др.

Пальчиков скукожился, заплакал. Одному плакать хорошо. Ему стало горько, что об этом, похожем на него, Пальчикова, Алексее он узнал из интернета. Там же, «ВКонтакте», он обнаружил, что скончался его школьный друг Руслан, по которому каждый день на его странице убивалась его вдова.

Пальчиков пошел к иконке в книжном шкафу. Ему важно было теперь помолиться о жене. Он не верил, что молитва получится. И вдруг он почувствовал, что молитва получилась, когда он сказал: «Даруй Кате здоровье. Меня накажи. Из-за меня она с этим раком».

Пальчикову показалось, что тревоги не стало. Но он испугался, когда услышал свой голос: «Меня накажи». Затрепетал, потому что знал, что именно так и будет. И пусть так будет, – вдруг обрадовался Пальчиков. – Это будет правильно. И Катя будет знать, что это справедливо. Ему следует первому уйти.

Пальчиков вспомнил слова одного священника: человек умирает тогда, когда все сделал для своего спасения или когда становится ясно, что он так ничего и не сделает, чтобы спастись, что, живя дальше, он будет становиться лишь хуже.

Пальчиков с надеждой произнес: «Ведь Катя не все еще сделала».

Пальчиков лег радостным: «Засыпать надо не одиноким. Вот как я сейчас».

Однажды Пальчиков был на исповеди. Казалось, это с ним случилось во второй раз. Первого раза Пальчиков не помнил. Первый раз мог произойти, когда Пальчиков учился в начальных классах. Пальчиков помнил, что пришел с бабушкой Саней в церковь на службу. Помнил, что долго и прилежно стоял рядом с бабушкой, помнил, что его причастили, помнил, что свет в церкви был каким-то зимним, потрескивающим. Теперь Пальчиков предполагал, что, возможно, бабушка подводила его и к аналою, к священнику, к которому подходили люди по одному. Ему казалось, что бабушка учила его, что сказать батюшке, мол, скажи: иногда не слушаюсь, балую. Ему казалось, что священник ни о чем его и не спросил, а лишь улыбнулся и накрыл его голову епитрахилью. Вот это Пальчиков точно помнил – теплый, хлебный, сдобный сумрак под прохладной материей. Быть может, этот уютный сумрак был сумраком первой, мнимой, ненужной, детской исповеди.

Приятель, близкий к религии, посоветовал Пальчикову (с его кризисом, угрызениями, стыдливостью, шатким неверием, скепсисом к церковному домострою) идти на исповедь в подворье Оптиной пустыни. Приятель сказал: «Там – монахи и иеромонахи, люди сосредоточенные, по-особому проницательные, шире, чем белое духовенство, понимающие человека, если и строгие, то по-монашески, примирительно. В них нет педагогической принципиальности, общественной презрительности, им весь мир нипочем. Они к чужим грехам милосерднее. Поведай обо всех своих грехах, даже самых отвратительных».

Пальчиков шел пешком по набережной. Накануне он знал, что день будет серым, промозглым, что станет накрапывать дождик и временами налетать ветер. Так оно и было. Он шел по грязной обочине дороги, потому что тротуар ремонтировали, укладывали плитку. С Невы дул порывистый, мокрый ветер. Плитку укладывали таджики, они сидели низко к земле. Пальчиков был невыспавшимся и обреченным. Ночью Пальчиков часто просыпался. Последний сон был крепким при хмурой утренней заре. Во сне разыгралась какая-то неприятная производственная сценка. Пальчикова не ставили ни во что. Когда он истерично закричал подчиненному, что уволит его, тот спокойно ответил: «Не получится». Пальчиков не понимал, зачем ему был нужен такой неправдоподобный сон. Ему было странно, что он шел в церковь, куда в любое мгновениеможет перехотеть идти, и никто его там не спохватится, а чувствовал себя так, словно идет к назначенному сроку по повестке то ли в налоговую инспекцию, то ли, как призывник, в военкомат.