Книга Ковчег-Питер, страница 210 – Анатолий Бузулукский, Анна Смерчек, Вадим Шамшурин, и др.

«Какая-то нелепая у меня молитва и трусливая! – думал Пальчиков. – Я чересчур зависим от людей, от их внимания и невнимания, от их свободы, чинности, ума, красоты, смелости».

Как-то Пальчикову пришла мысль, что если Бога, несмотря ни на что, нет, то ему, Пальчикову, это будет, вероятно, не так страшно и не так обидно, как это будет невыносимо страшно и невыносимо обидно для какого-нибудь по-настоящему верующего человека. Вот умирает этот по-настоящему верующий человек, и оказывается, что Бога нет. Что же будет в тот миг с этим по-настоящему верующим человеком? А с Андреем Юродивым, а с Достоевским, а с Паскалем, а с Аверинцевым? Ладно, я, – думал Пальчиков, – но они, но их мука! Разве допустимо, чтобы хороший человек опять обманулся, а прокурор Авдеев опять вышел сухим из воды, похохатывая: «Надо было быть атеистом»?

Иногда Пальчиков после молитвы играл в странную, приятную и отвратительную игру в ванной перед зеркалом. Он, как заведенный, воображал на своем лице, будто перемолившись, очертания креста. Словно настоящего, деревянного. Ниспадающий желоб рассекал низ лба, сливался с ошкуренной спинкой носа, прорисовывался снова бороздкой рассохшегося водостока над верхней губой, вырезал на подбородке продольную выемку, как вырезают из картофелины глазок. Так появлялась секущая, осевая вертикаль. На нее ложились три исковерканные возрастом поперечины – спил бровей,перекладина глаз, наклонная подпорка-рот в зазубринах. Пальчиков видел, как правый угол его рта стремился быть более высоким, чем левый, опущенный для скепсиса, с мелко пузырящейся известью.

Пальчиков знал, что Катя ждала другого жениха, а встретила его. Катю отговаривали: Андрюша – мимолетно перспективен, гневлив и угодлив, гиблая партия, из депрессивной глубинки, из непонятной семьи.

За неделю до свадьбы, как это бывает в человеческом мире, Анд рюша Пальчиков пропал. Его не убили, он не заболел, его видели пьяненьким. Катю утешали: у мальчика – затяжной мальчишник с хрупкой удалью.

Школьная Катина подруга Жанка ликовала: «Андрюша правильно сделал, что струсил. Я его предупредила, чтобы он забыл о тебе, он тебе не пара, пусть держится от тебя подальше, пусть катится к себе в Урюпинск, пока руки-ноги целы. Он на тебе из-за прописки женится».

Жанка была толстобокой, безгрудой, гладкоголовой, судила с вкрадчивым холодом, как подобает очевидной лесбиянке-мужику. Только не из-за нее пропал Андрюша, – это Катя знала.

Мать Кати Нина Васильевна, настороженная к Андрюше, успокаивала дочь: «Объявится жених, в загс не опоздает».

Андрюша не нравился матери не только как чуждый мужской тип (якобы интеллигентик, якобы ранимый, якобы с задатками), а как молодой плут, который с удовольствием превратится в безвольного, неорганизованного, страдающего, но властолюбивого супруга-иждивенца.

Нину Васильевну угнетало не то, что его подарок будущей теще на день рождения, пластмассовая игрушка, выглядел трогательно дешевым, а то, что Андрюша этого не заметил. По мнению тещи, подарку совсем не обязательно быть дорогим, но самим желанием делать дорогие подарки муж ее дочери отличаться должен.

Мать Кати считала себя современной городской женщиной, понимала, что дочь нужно не только любить, но и уважать, щадить ее права и выбор. В этом случае, догадывалась Нина Васильевна, постаревшая мать вправе будет ожидать от дочери не только приличествующей благодарности, но и жалости.