Книга Ковчег-Питер, страница 235 – Анатолий Бузулукский, Анна Смерчек, Вадим Шамшурин, и др.

Пальчиков помнил, как умер недавно пятидесятилетний одинокий мужчина. Он пригласил домой проститутку с сайта знакомств. Между ним и ею произошла ссора. Проститутка лукаво примирилась с одиноким. «Иди, – говорит проститутка, – залезай в ванну, сейчас и я приду, наполни ванну, чтобы нам согреться». Проститутка была из юных, из новых, горделивых, обидчивых и обиженных. Когда одинокий лег в ванну, она опустила в воду оголенный провод, воткнутый в электророзетку, провод от фена, который она срезала. Она не убила одинокого током, она добила одинокого ножом.

Пальчиков думал о своей смерти: когда он умрет, то кто-нибудь из соседей, жильцов дома, памятуя понурость и нелюдимость Пальчикова, скажет: «Жалкий он был человек, этот наш сосед Пальчиков. Жалко его». Пальчикову хотелось, чтобы этому жалостливому соседу было жалко его, умершего Пальчикова, не только как конкретного, странного, никчемного соседа-Пальчикова, но и как человека вообще, как одного из нас, как каждого из нас.

Пальчиков так и не решил, любит он или не любит, любил он или не любил. Он убеждал себя: не надо идентифицировать любовь, не надо сомневаться в чувствах, надо знать, что это любовь, что ты любишь. Не надо высот любви, безумия, угара. Надо довольствоваться тихой любовью, слабой любовью. Слабая любовь ничем не отличается от бурной. Надо признаваться в любви, как бы смешно ни звучали эти признания из уст пятидесятилетнего, путанного субъекта. Без этой любовной экспрессии, без изреченного «люблю» можно обходиться в молодые годы. Пятидесятилетнему не обойтись – пятидесятилетний задохнется. Смотри: многие твердят о любви во всеуслышание, честно и не сгорают со стыда. Я должен твердо говорить, что люблю сына, дочь, бывшую жену, внука, люблю моих умерших: мать, старшего брата, тетю, отца, бабу Саню. Я любил Дарью. За кого молюсь, того люблю. Я не доверял слову «любовь», потому что во время интимной близости инстинктивно восклицал: «Моя любимая». Я полагал, что эти восклицания произносились похотью, я называл в порыве страсти моей любимой не только Катю, я называл во хмелю, оплошно, легковесно, по инерции «моими любимыми» безвестных партнерш, безымянных проституток.

Дарья любила говорить о любви. Она говорила о любви обыденно, зато не говорила о погоде, сериалах, фитнесе, шмотках. Дарья говорила о любви так, как будто видела ее повсеместно и каждодневно. Дарья говорила о любви для себя, она не нуждалась в собеседнике, не нуждалась в слушателе. Ей интересно было, когда Пальчиков говорил о Тютчеве и политике – тоже для себя.

Напротив, жена Катя изредка, от восторженности, спрашивала его: «Ты меня любишь?» Пальчиков говорил: «Обожаю». «Нет, ты меня любишь?» – повторяла она. Иногда у него получалось беззвучно, полушепотом, как у больного: «Люблю». Катя улыбалась, слыша правду. «Вот, не обожаю, люблю», – радовалась Катя.

Последняя встреча Дарье нужна была, чтобы сказать ему: «Наша история закончилась. Прощай». Он видел, Дарье теперь было безразлично, любит он ее или не любит. Ей, кажется, было безразлично, любит ее теперь вообще кто-либо или не любит. Она искренне уклонялась от его поцелуев, она говорила, что целуется он теперь как-то не так, она говорила, что неужели она ему по-прежнему дорога, что она теперь не такая молодая, чтоу нее диатез. Он сказал, что любит ее диатез. Быть может, думал Пальчиков, Дарья запомнит от последней встречи не только свое «Прощай», но и его «Я люблю твой диатез». Он выпалил эти слова впопыхах, непроизвольно, хватаясь за воздух.