Книга Ковчег-Питер, страница 257 – Анатолий Бузулукский, Анна Смерчек, Вадим Шамшурин, и др.

Вдруг в один из воскресных вечеров Пальчикова охватило томление по Дарье. Не по Кате, а по Дарье. По Кате он привык томиться по-другому – с бережностью, бестелесностью, признательностью. К Дарье томление было молодым, алчным, воющим. Ему было неловко, что любовное томление он испытал к Дарье, а не к Кате. Ему было стыдно, что к Кате страсти он больше не испытает.

Дарья теперь жила в Австралии с другим иностранцем. С немцем и Германией она рассталась. Она скрывала своих иностранцев, словно стеснялась их, словно в будущем не собиралась о них помнить. Пальчиков не мог идентифицировать ее партнеров на фотографиях с ней. Она никого не обнимала на фотографиях, кроме подружек, ни у кого не сидела на коленях, ни к кому не прижималась, ни на кого не смотрела с ласкательной осведомленностью. Ее фотографии в «фейсбуке» образовали выхолощенную летопись ее beautiful life, бессрочный рекламный буклет аристократически нежной девушки на выданье – подарка судьбы.

Последнее время Дарья стала выкладывать в соцсети старые фотографии как новые, конечно, чтобы выглядеть для непосвященной публики свежее себя нынешней, но и с тем, чтобы кто-то (может быть, даже и он, Пальчиков) вдруг вспомнил о тех днях, проведенных с ней, вспомнил мучительно, с ностальгической сладостью, горькой безвозвратностью. Чтобы у него дух перехватило, чтобы он начал кусать локти, чтобы осознал, кого потерял.

Томление было такое ясное, что ему захотелось об этом сообщить Дарье, написать ей в «фейсбук». Написать о том, что он никогда не думал, что любовь может пребывать сама по себе, как субстанция, что любви ничего не надо, не надо близости, счастья, несчастья, что она невероятным образом предметна, будто осязаема, сильна и трепетна, что она неизбывна. Пальчиков хотел сказать Дарье, что именно с ней он почувствовал любовь, именно с ней он назвал любовь любовью. Он бы не стал говорить лишь о том, что благодаря Дарье, благодаря странной к ней любви (словно не полной, половинчатой), к нему пришло понимание, что он любил и любит Катю, любил ее до Дарьи, любит и теперь.

Пальчикову казалось, что в этот миг, наедине с самим собой, в своей берлоге он слышит любовь как нечто живое, он готов поднять ее на руки, взвесить ее. «Вот она, – удивлялся он, – не выдумка,реальная, сколько уже лет. Господи! Все так чувствуют. И Дарья тоже. Она дразнит меня своими давними, почти нашими общими, фотографиями».

Он подумал, что Катя любить так телепатически вряд ли себе позволит. У Кати любовь на глубине. Ее глубин не разглядеть, не вычерпать.

Пальчиков написал в «фейсбуке» Дарье: «Я хочу, чтобы ты знала, я не притворяюсь, я люблю тебя». Он удалил «тебя», но снова набрал «тебя» на том же месте.

Пальчиков ждал ответа день, два, неделю. Дарья не отвечала, Дарья выкладывала фотографии. Сиднейские фотографии чередовались с прежними, русскими. Казалось, Дарья говорила: «Почему ты думаешь, что я выкладываю фотографии для тебя? С чего ты взял, что это наши с тобой фотографии?»

Пальчиков думал, какое малое место любовь занимает в жизни человека, даже когда занимает всю его жизнь. Любовь отстраняется от человека, чтобы он не превратился в сентиментальную скотину, чтобы он чудил, воевал, презирал, лгал, помогал, копошился, тщеславился, чтобы он балансировал на весу, чтобы он не сгорал, чтобы жил сложно, противоречиво, эгоистично, натуралистично, уютно, забывчиво, чтобы высокое не захлестывало низкое. Когда высокое захлестывает низкое, высокое само выглядит низким. Ничто в жизни не называй гармонией, называй противовесом. Не называй высоким, называй по-другому, не называй любовью, прибегай к иносказаниям.