Онлайн книга «Антипитерская проза»
|
«Мне казалось, у них нормальные отношения». «Александра Ивановна ревнует мою мать к детям». «Это возможно, — согласился Харитонов. — Поэтому...» «Что поэтому? Поэтому моей матери нельзя к нам приезжать? Она, кстати, их больше воспитывала. Детей, кстати, не было дома. Моя мама привезла пироги, сама напекла, вот, кстати, ешь, грибы маринованные. Пригласили Александру Ивановну к столу. Дальше, ты догадываешься, что было». Харитонов многократно закивал головой, не желая, чтобы жена увидела его лицо вмиг покрасневшим. Состояние мужа могло передаться Людмиле, и ее кожа тогда, лишенная макияжа, не замедлила бы покрытьсятакой переливчато-пунцовой краской, от которой даже самое честное и красивое лицо делается лживым и несчастным. «Она попросила, чтобы ты ей купил билет, что она хочет уехать домой», — сказала жена, в развязавшемся тюрбане, не заметив стыда Харитонова. «Надо позвонить той женщине», — поднялся Харитонов. «Рано еще». «Нет, я позвоню». Женщина, приютившая его мать, сообщила, полная жеманно неодобрительных пауз, что Александра Ивановна уже покинула ее квартиру, но направилась она, однако, не к ним домой, а в церковь. «В какую церковь? — спросил Харитонов. — Она же совсем не знает города». «Этого я не ведаю. Так она выразилась — «в церковь». Не в собор, не в храм, а в церковь. Я знаю лишь то, что вам, видимо, с нею приходится очень непросто. Особенно я не могу позавидовать вашей милой супруге». «Да, мы вам очень благодарны». «С таким характером, как у вашей матери, невозможно жить в Петербурге долго. Поверьте мне». Людмила просушила волосы феном и стала улыбчивой и степенной. «Где же ее теперь искать?» — спросил Харитонов. «Вернется. Деньги у нее с собой есть, — сказала Людмила, обувая туфли на острых каблуках. — Не маленькая». «Ты не знаешь, до какой степени она может себя распалить». «Представь себе, знаю. Это ее любимое занятие — бередить душу». «Она мучает себя». «Знаю, Сергей». «Дети?» «Ушли уже. Я побежала. Пока. Закрой за мной дверь, пожалуйста». Он слышал, как она нетерпеливо дожидалась лифта, постукивая колечком по стене и шпильками по керамическому полу, будучи уверенной, что муж не отошел от закрытой двери. Ее раздражало, если в лифт, кроме нее, вдруг заходил кто-нибудь еще. Именно на столько людей, сколько садится с нами в лифт, стесняя замурованную свободу, мы иногда бываем готовы сократить человеческую популяцию. «Она неверна», — заключил Харитонов механически, как будто наблюдал обиду, а не ощущал ее. Он встал под душ и обнаружил огромный синяк внизу живота справа, появившийся словно не от внешнего воздействия, которого Харитонов не помнил, а от внутреннего жжения. Он подумал, что совсем не испугается, если вдруг анализы подтвердят наличие у негосерьезного, может статься, неизлечимого заболевания. Может быть, он даже обрадуется этому, потому как обретет на остаток дней вразумительный смысл существования — целенаправленно и тягуче умирать. Вся жизнь будет подчинена этому неизбежному, организованному угасанию, борьбе с физической болью рядом с ясно глохнущими материальными диссонансами. Ему было странно, что он теперь не испытывал никакой ревности или отвращения к Людмиле. Он спокойно вспоминал, как случайно увидел прошлым летом на даче свою Людмилу, целующуюся взасос с его однокурсником Зеленецким впотьмах. Харитонов не потревожил их тогда, посчитав, что все девственно пьяны. Смешно и глупо, думал он, негодовать теперь, когда привязанность непривлекательных тел номинальна, а привязанность душевная инертна. |