Книга Время сержанта Николаева, страница 123 – Анатолий Бузулукский

Вдруг после неслышимой вставки очередного зазывалы туристского вида, в ветровке, с кипой, словно бумажных, по ветру слоящихся волос, над собранием, теперь уже после бегства Валерия Андреича (Козелоков знал — чуждого ему) вспыхнули те самые пригрезившиеся чудовищные колосья и завертелись вокруг оси, чтобы все могли прочитать их знаки. Козелоков прочитал один и содрогнулся: “СП — это кровная часть аббревиатуры КПСС”. Кроме того, над непоседливыми головами, пережевывающими следующего горлопана, воздвигли на обструганных палочках, на которых раньше носили отражения членов политбюро, десятки портретов, кротко ухмыляющихся с небес. Ба! знакомые все лица, еще раз содрогнулся Козелоков. Это были все те же погибшие писатели. Пока кричали бешеные рты, он увидел в последний раз и Лагановскую с черным бантиком, и Илина, и Иванова, и Елизарова, и, кажется (о дева Мария!), самого себя в любимом шелковом пуловере молодости, как на паспорте в честь двадцатипятилетия. Сволочи! — перекрестился он в пределах своего подбородка, как бы отмахиваясь от шмеля: что-то перепутали, не того дали, неужели они не соображают или это... Ах ты! Козелоков стал подниматься на носочки и лучше рассматривать смертные лики, но они поворотились к улице Плеханова, а перед носом Козелокова растянули красную, совершенно пустую простыню. Это еще что за авангард? Надо тикать, шепнул он сам себе, и боком пошел вправо гимнастическими приставными шагами. Он понимал, что вправо — это только физически, изъеденной душой он — на левом фланге. Когда он пошел грудью к Невскому проспекту, как обыкновенный ретировавшийся ротозей, мол, ему срочно потребовалось в туалет или на работу в третью смену (по крайней мере, Козелоков демонстративно оглядел часы), он буквально наткнулся на дыхание черных подростков, этих самых NF, действительно пахнущих половыми железами и мелом. Они не обращали на него внимания, но теперь у них в руках с такими же черными ногтями Козелоков, едва подняв очи горé, прочел на черных лоскутах небрежно искромсанный шрифт: “Евреи! Будьте благодарны русскому народу,спасшему вас от тотального гитлеровского уничтожения!” И какое-то “БЖСР”.

Козелоков прошел через них смело, потому что храбрость оставалась в нем последним чувством. Когда он прислонился на другой стороне к полированной колонне Дома книги, он не торопясь вспомнил местопребывание. Перед ним стояли знакомые тульи и красные ободки милицейских фуражек. Он любовался выпуклыми отпечатками голов и размышлял о чернорубашечниках: нет, эти не сильны, они от дьявола и то большая для них честь, — а нас убивает сам Бог. Козелокову понравилась собственная сентенция, но он не знал, на чем ее записать, так как его потребность писать вернулась на круги своя. По тротуару шли доверчивые приезжие люди и удивлялись размерам свободы. Козелоков засмотрелся на таджика в тюбетейке, который тащил в обеих коричневых руках по пять коробок с кроличьими шапками “Рот-фронт”; таджик имел одну физиономию с Валерием Андреичем и, может быть, являлся его братом по седьмому дню Сотворения, но он так страстно открывал слизистый рот и так долго забывал дышать, как будто мог с настоянным воздухом проглотить событие на площади, и Казанский собор, и половину чуждого света. Козелоков любил средних азиатов за удивление русскими. Он все же предположил: а не переодетый ли это Валерий Андреич, ходит и помечает? Но таджик оглянулся на Козелокова и сказал, как прирожденному земляку, мотая осклабившейся головой: