Онлайн книга «Время сержанта Николаева»
|
Он говорил красивым голосом с личным удручением о той истории, не с удручением даже, а с сожалением. Может быть, им показались те русичи живыми, когда о них сказали с чрезвычайно личным сожалением и даже обреченностью. Они слушали некоторую часть урока, как в аквариуме. Неужели они действительно этого не знали? Того, что знает весь остальной мир? Слушание было прервано их внутренней скукой, которая испепеляла всякую их увлеченность. Откуда она вдруг возникала посреди жизни и как онав сущности называлась — этого они не задавали своим рассудкам. Между прочим, и Андрей Юрич вместе со своим поколением уже захватил начало этой, может быть неизвестной человечеству, скуки без названия. Она течет по чужой воле, уже ставшей родной, она не причиняет зла. Она, как дух томления, как лень, как дебильство, как отчаяние, сковывает члены приятными веревками и мутит желание познавать свежесть, именно свежесть Творца. Да, Андрей Юрич помнил ее и, может быть, все еще подчинялся ей. Они перестали слушать, они вертели башками на самом интересном и важном для всеобщего просвещения. Воздух в классе опять стал разряженным, пустым, бесцветным, тоскливым, подогретым, обширным. Его необходимо было заполнить — иначе подохнешь от тоски высокой материи. Неужели “Слово” — высокая материя? Почему этим людям не интересно про существо царства человеческого, почему они не слушают о гибели, о досаде, о чести, о безусловных ингредиентах не влачения, но достопочтимого существования? Почему они не думают о нормах жизни? Неужели бездарный возраст? Неужели непреходящее? Он стал их тыркать, стал метать грозные взоры, ожидать внимания, но народ отключался, народ безмозглствовал. Нет, не проказничал (все-таки они натыкались на его органическую, не придуманную твердь, все-таки видели перед собой крепкого молодого парня, который способен, если чересчур раздразнить, и уши надрать, несмотря на то что интеллигентик (слышали про его свирепость), все-таки помнили, что он уже не новичок в школе). Можно было даже открывать двери настежь, потому что вырвались бы из них только стройный, поверх вертлявых голов, средний голос хорошего учителя Андрей Юрича и так называемый рабочий шепоток. Все это приветствуется. Обоюдное непонимание не вырвалось бы, от него даже стекла не дрожат. Андрей Юрич использовал последнее средство: он начал задавать вопросы по кромешному изучаемому материалу. Читать им текст было нельзя — это стало педагогическим мучением для словесников текущих лет. Можно только задавать вопросы (вопрос — мышление — ответ) и называть сие беседой или проблемным преподаванием. Жизнь втекала в класс помимо языка. Детки его новые не любили “Слово”. Они считали умного заумным, а прямые вопросы любили словно кровью, словно на допросе. И он видел их огульную печаль ине успевал разглядеть гениальные особи. Его вопросы повисали в пустыне, новый класс пока не боялся их, потому что на первых уроках новичкам не ставят “двойки”. Он же думал, что его гласу не хватает вопиющести. Он знал свою ошибку, но повторял ее, потому что делать было нечего: он обращался к одним и тем же, которых успел вызубрить. Однако и у него и у них появилось общее, нагнетаемое единство — желание звонка, гудка, зова, клича оттуда, куда они тронутся вместе, — и ученики, и учителя. Педагогика звонка. Так Андрей Юрич назовет свою главу. |