Книга Мажор. Стану его наказанием, страница 10 – Элла Ми

Он мерзко усмехается, а потом просто разворачивается и уходит, оставив меня мокрую, липкую и воняющую алкоголем посреди зала.

Прекрасно. Просто идеально.

— Кать, я видела наверху уборную. Иди, попробуй отстирать, — говорит Лика, сочувственно глядя на меня. Она до сих пор танцует, но уже более аккуратно.

— Можно… Но лучше бы я домой ушла! — взрываюсь я и разворачиваюсь, прорываясь сквозь толпу. Кто-то пихается, кто-то пытается приобнять, один вообще — не стесняясь — хватает за зад.

Что это за место вообще?! Идиоты и придурки одни!

На втором этаже тише. Просторнее. Открываю одну из дверей — похоже, гостевая комната. Пусто. Быстро захожу, прикрываю дверь.

Захожу в ванную. Огромное зеркало, дорогая плитка, полотенца свернуты, как в отеле. Кидаю взгляд на себя — зрелище ещё то. Вздыхаю, снимаю платье, оставаясь в белье, и включаю воду. Пытаюсь отстирать пятно.

И вдруг — шаги.

Громкие. Мужские.

— Занято! — выкрикиваю, не оборачиваясь. Дверь-то прикрыта.

— Для меняв этом доме везде свободно, — раздаётся знакомый голос.

Дверь резко открывается.

Передо мной появляется Марк.

— Открой дверь! — я кричу так, что голос дрожит, прижимаю к себе мокрое платье, будто оно может прикрыть больше, чем положено. — Зачем ты ее запер?!

Уборная крошечная: ни уголка, куда спрятаться, ни окна, только плитка, зеркальце и запах чужого дезодоранта. Единственный выход — дверь, и она закрыта им.

— Девочка, — говорит он спокойно, будто объясняет базовую истину, — двери в туалетах на вечеринках не просто «прикрывают». Их закрывают на ключ.

— Тебя забыли спросить, что мне делать! — рвусь наружу, стены начинают давить, дыхание срывается.

Я не люблю закрываться. Не без причины. Клаустрофобия появилась в детстве, когда я и подружки играли в прятки, я залезла в погреб и не смогла выбраться. Мне было восемь, я провела одну ночь в темноте, пока утром меня не нашли и не отчитали за то, что лишний раз испугала родителей. С тех пор любая закрытая дверь — для меня самый страшный кошмар.

— Ты никуда не пойдёшь, пока не извинишься, — спокойным голосом приказывает он и резко тянет меня из уборной в комнату.

Дёргает так, что платье выскальзывает из рук и падает на пол: я стою в одном белье. Он смотрит на меня так, что от этого взгляда становится жарко. Ухмылка на его лице такая уверенная и хищная.

Я хватаюсь за платье, пытаюсь натянуть обратно, но мокрая ткань застряла, прилипла к коже. Мне хочется провалиться сквозь землю, чтобы этот взгляд перестал меня рассматривать, чтобы ОН НИЧЕГО НЕ ВИДЕЛ.

И вдруг Марк подходит и — что мне кажется ещё более унизительным — помогает. Не бережно, а грубо: резко дергает платье вниз, и оно слипается вокруг меня, обволакивая всё, что хотелось бы скрыть. Он не отводит глаз. Жадно смотрит.

— За что я должна извиниться? — делаю вид, что не понимаю, и это звучит резче, чем я хотела. — По-моему, это ты должен извиниться.

— Не делай дурочку. Я всё видел. Один добрый человек снял, как ты мою машину «пачкаешь».

Сердце бьётся чаще. Я пытаюсь рассудить трезво — кто-то снимал?

— Узнал? Да и правильно! Понравилось потом оттирать помёт с машины? — я смеюсь, и смех этот рвётся из горла, будто защитная реакция. Может, где-то во мне просто потерян инстинкт самосохранения.

Он стиснул зубы.

— Вот сучка, — шепчет он сквозь зубы, и злость в этом шепоте делает воздух плотнее. — Ты сейчас спустишьсявниз, встанешь перед всеми, опустишься на колени и извинишься. Признаешь меня своим господином. Поняла?