Книга Наследник для Миллиардера. Ты (не) сбежишь, страница 13 – Алиса Громова

— Смирнова, отойди, — сказал он мягко, но в этой мягкости была сталь. — Я хочу поговорить с врачом и посмотреть на пациента. Я плачу за него, я имею право знать, за что плачу.

— Не надо, — прошептала я. — Пожалуйста, Дамиан… не подходи.

Он остановился в полуметре от меня. Его взгляд скользнул по моему лицу, потом переместился на мою маму, которая застыла статуей в углу.

Потом он попытался заглянуть мне за спину.

В этот момент Миша завозился на кушетке и тихо застонал.

— Мама… пить…

Слово повисло в тишине, тяжелое, как камень.

Мама.

Не «тетя». Не «Лена». Мама.

Я увидела, как расширились глаза Дамиана.

Он перевел взгляд на меня.

— Мама? — переспросил он.

Слово «Мама» повисло в стерильном воздухе бокса, тяжелое и плотное, как кусок свинца. Казалось, оно эхом отскакивает от кафельных стен, умножаясь, заполняя собой все пространство, не оставляя мне места для вдоха.

Дамиан не сводил с меня глаз. В его взгляде, остром, как скальпель хирурга, плескалось темное, нечитаемое выражение. Он ждал. Он не просто слышал. Он слушал меня. Мою реакцию. Мой пульс, который, казалось, бился уже не в венах, а прямо в горле, перекрывая кислород.

Я чувствовала, как по спине, прямо между лопаток, ползет ледяная капля пота. Вкус во рту стал металлическим, горьким. Это был вкус страха. Животного, первобытного страха самки, загнанной в угол.

— У него жар, — мой голос прозвучал чужим, хриплым карканьем. Я заставила себя не отводить взгляд, хотя каждый инстинкт вопил: «Беги! Прячься!». — Тридцать девять и пять. Он бредит, Дамиан Александрович. Он… он всех сейчас так называет. Меня. Няню. Даже врача скорой.

Это была жалкая ложь. Тонкая, как папиросная бумага. Миша никогда никого не называл мамой, кроме меня. Но Дамиан не знал Мишу. Он знал только цифры, отчеты и биржевые сводки.

Барский медленно перевел взгляд с моего побелевшего лица на ребенка, который метался на кушетке, сжимая в кулачке край простыни.

— Бредит? — переспросил он ровным тоном, в котором, однако, звенело недоверие. — Он смотрит прямона тебя, Лена.

— Потому что я его воспитываю! — выпалила я, чувствуя, как защитная агрессия закипает в крови. — Потому что его настоящая мать… моя сестра… она сейчас далеко. Я для него — единственный близкий человек. Когда детям больно, они зовут маму. Любую маму. Вы что, никогда не болели в детстве?

Я била по больному, била наугад, надеясь, что его собственное детство было достаточно травматичным, чтобы этот аргумент сработал. И, кажется, попала.

Тень пробежала по его лицу. Что-то дрогнуло в уголке жесткого рта.

В этот момент моя мама — святая женщина, которая до этого стояла, вжавшись в угол и изображая предмет интерьера, — вдруг подала голос.

— Елена Дмитриевна правду говорит, — произнесла она дрожащим, но твердым голосом, поправляя сбившуюся шаль. — Мальчик совсем плох. Горит весь. Вы бы, господин хороший, врача поторопили, а не допросы устраивали. Не время сейчас.

Я мысленно послала небесам благодарность. Мама включила режим «строгой няни». Это было рискованно, но это переключило фокус внимания Дамиана.

Он повернул голову к ней. Осмотрел ее с ног до головы своим сканирующим взглядом: старенькое пальто, стоптанные сапоги, тревога в выцветших глазах.

— Вы кто? — коротко спросил он.

— Няня, — ответила я за неё, делая шаг вперед и снова перекрывая ему обзор на Мишу. — Ольга Петровна. Она сидит с ним, пока я… работаю на вас.