Книга СССР-2061, страница 80 – Лев Соколов, Михаил Савеличев, Цогто Жигмытов, и др.

А потом я заснула. И спала долго-долго. И проснулась от стука в дверь. Мама все сидела и смотрела. Только телевизор не работал. Она держала платок. Я подумала, что она простудилась, но она прикладывала его к глазам. Я поняла, что она плакала. И мне стало ее так жалко-жалко, что я сама всхлипнула.

– Ты чего, Почемучкина? – Мама услышала, что я плачу. – Подожди, не реви. Я дверь открою.

Она открыла дверь. И в комнату шагнул космонавт. В белом скафандре, а на голове шлем. Весь прозрачный. Не такой, какой в кино показывают.

– Здравствуй, – сказал космонавт и протянул руки.

Но мама стояла и не двигалась. Я подумала, что она испугалась. Хотя чего тут бояться? А Федя хвостом замотал.

– Здравствуй, – сказала мама.

Космонавт шагнул и посмотрел на меня. Я встала и не знала, что делать. Лицо у него очень доброе. Поэтому я нисколечко не испугалась, когда он подхватил меня и подкинул к самому потолку. Только чуть-чуть испугалась, что ударюсь. Подбросил он меня высоко. А потом еще раз.

– Софья! Премудрость божья! – кричал он и подбрасывал. – Как я по тебе соскучился!

– Я не премудрость, – сказала я. – Я – Почемучкина. Меня так мама зовет.

– И Федька с вами, – сказал космонавт. – Еще функционируешь, старый кибер?

Федя вился около ног космонавта. Я никогда его таким не видела.

– Тебе разрешили прийти? – спросила мама. Она так и стояла у открытой двери.

– Как видишь, – сказал космонавт. – Только скафандр пришлось надеть. Для герметизации. Я сейчас чист аки младенец, – и космонавт подмигнул мне.

Поставил меня на пол.

– Жаль, конечно. Хотел бы вас расцеловать. Федор тебе, наверное, все объяснил.

– Неудачно сложилось, – сказала мама. – То есть прости… я тебя поздравляю, конечно же… жалко Булата, но и ты этого полета не меньше его достоин. А мы… мы с Софьей будем тебя ждать…

Космонавт присел передо мной на корточки. И сказал серьезно-серьезно:

– Прости меня, что мы с тобой так долго не виделись. Но у космонавтов такая жизнь. Больше времени проводим в космосе, чем на Земле. А завтра я опять улетаю. Вторая пилотируемая, с посадкой на Марсе, понимаешь?

– Понимаю, – кивнула я.

– Но когда я вернусь, мы больше никогда не будем разлучаться. Ни с тобой, ни с мамой. Я вам обещаю. Хорошо?

– Хорошо, – сказала я и обняла папу.

Все-таки я поймала космонавтика.

Один – тощий, коренастый и чернявый, другой – тощий, коренастый и светлый – постригся, наверное, после обеда, потому что сквозь белесый пух на голове сияет молочная кожа. С утра-то солнце жарило так, что его блондинистая маковка в пять минут заалела бы – ковать можно. А часов с двух тучи натянуло, вот поэтому и не обгорел. Наверное, сразу из парикмахерской они сюда и рванули. Все они стригутся перед самым вылетом. Массу, значит, сокращают.

– А клизму вы не делали? – спросил я, переводя взгляд с одного на другого. Чернявый (который получался у нас Гильямов Сергей Олегович) продолжал изучать некую точку, расположенную примерно сантиметрах в тридцати от его носа. А светлый (Заруба Вадим Петрович, стало быть) среагировал на мой вопрос недоуменным миганием.

– Не грубите, – разлепил наконец губы самое Вадим Петрович Заруба.

– Да это не я вам грублю, – как можно проникновеннее сказал я. – А вы мне. Так вы, ребята, грубите мне всем своим поведением, что я скоро на пенсию досрочно выйду, понимаете?