Книга В огне лета, страница 22 – Рада Нокс

В комнате повисла работа, назначение, холодная решимость. Ночь не прощала ошибок — и никто из них теперь не собирался их делать.

Ночь в подвале была вовсе не ночью — это было другое измерение: холодное, влажное, пахнувшее сыростью и плесенью. Одинокая лампочка на длинном проводе дотягивалась до потолка, бросая над головой Лены желтоватый круг света; всё остальное пространство проваливалось в вязкую, почти осязаемую тьму.

Её запястья горели от веревки. Ограниченность движения превращала даже дыхание в работу: каждый вдох отдавался в груди режущей болью. Пол был сырым, холодным — бетон впитывал в себя шум её шёпота и отдавал его обратно, глухо.

Кожа на лице липла от пота и пыли. Лена пыталась сосредоточиться не на физике боли, а наимени — Егор— как на нить, за которую можно потянуть изнутри. Она шептала его, снова и снова, и это было всё, что у неё оставалось — звук, который мог бы как-то прорвать толщу тишины.

В стене подвала кто-то пробил маленькое окошко — не окно даже, щель, через которую проникал тонкий луч уличного света и скользнул по пыли в воздухе. В этом луче виднелись частицы, как живые — они кружили и падали, словно маленькие думы. Иногда откуда-то сверху доносился звук шагов — фигуры, приглушённые голоса, шорохи. Они говорили, но их слова были сухими и отстранёнными, как будто обсуждали груз на складе, а не человека, дрожаще сидящего у стены.

Голос раздавался рвано и рядом: «Ждём команд». Лена почувствовала, как внутри что-то сжалось до горькой точки. Ей хотелось закричать — выть — но горло сжимала паника, и вместо этого выходил только хриплый шёпот, слёзы текли по щекам, смешиваясь с пылью.

Время текло не как обычно; оно вязло. Каждую минуту она пыталась запомнить что-то полезное: звук, шаг, запах. Запах — тот самый, который всё ещё стоял в воздухе: смесь машинного масла, влажной земли и чужих мыслей. Эта мешанина казалась ей знакомой и одновременно бесконечно чужой.

Чья-то тень проходила мимо лампочки, на мгновение вытягивая руку — не к ней, а к металлической полке, к коробке; свисток инструмента; тяжёлый шаг. Лена сжимала зубы и думала о Егоре: о том, как он, наверное, сейчас в шоке, как будет ругать себя, как будет рвать на части город, чтобы найти её. Мысль о нём — и о том, что он не один — держала её на плаву.

Страх сменялся странной твердостью: она понимала, что плачь — это плохо, что паника разгонит всё вокруг, а нужно держаться — держаться ради того маленького пламени надежды, которое грело и упрямо жило в груди. Она считала в голове: шаги, голоса, дверной скрип — и держала в себе имя, которое, как магнит, могло бы потянуть спасение через эту дыру в мире.

Когда сверху снова прозвучал голос, сухой и деловой: «Не трогать, пока не скажут», — Лена будто услышала в нём приговор и обещание одновременно. Он был опасен, потому что был уверен; и в этой уверенности таилось бедствие. Но вместе с тем — и возможность: уверенные люди совершают ошибки, и где-то там, снаружи, люди ищут.

В подвале было холодно, тесно и страшно. Но в её груди горело маленькое, отчаянноепламя: не дать темноте поглотить себя окончательно. Надежда — как последний факт, который нельзя отдать.

Гоша нажал одну кнопку на старом кнопочном телефоне так спокойно, будто отправлял смс о погоде. В трубке затрепетал короткий гудок, и через мгновение раздался хриплый голос Кира: