Книга Как я перепутала номера, страница 17 – Tommy Glub

Артем не остается в стороне.

Он наклоняется сзади. Горячее дыхание касается шеи, потом легкий поцелуй, потом зубы — осторожно, но ощутимо прикусывает кожу под ухом. Я выгибаюсь, как кошка, всем телом подаюсь назад, в его руки. Его ладони скользят по моим плечам, вниз по рукам, потом снова вверх — уже под платье, по ребрам, останавливаются как раз под грудью. Дразнит. Не касается сразу. Заставляет меня задыхаться от этого двойного, невыносимо прекрасного внимания.

Кирилл целует меня глубоко, жадно, а Артем тем временем проводит языком по шее, оставляя влажный, горячий след, и шепчет прямо в ухо хриплым, темным голосом:

— Какая ты сладкая… особенно когда злишься. Хочешь?

Я киваю. Быстро. Отчаянно.

Слова уже не нужны. Все мое тело кричит «да».

Кирилл отрывается от моих губ, спускается ниже — целует подбородок, линию ключицы, а Артем в это время находит молнию на спине моего платья и тянет ее вниз — медленно, мучительно медленно. Ткань расходится. Холодный воздух касается разгоряченной кожи. Я вздрагиваю — не от холода, а от дикого, почти пугающего предвкушения.

Платье сползает до талии.

Оба замирают на мгновение. Смотрят. И в этом взгляде — столько восхищения, столько голода, что я впервые за долгое время чувствую себя по-настоящему, невыносимо желанной.

А потом все становится еще жарче, еще ближе, еще откровеннее.

Мы тонем.

В запахе виски, пота, их одеколонов, в их тяжелом дыхании, в низких стонах, в моих собственных всхлипах.

В их руках, губах, языках.

В этом безумном, вкусном, жадном вихре.

И впервые за весь этот проклятый вечер мне не больно.

Мне хорошо.

Очень.

Невероятно хорошо.

Свет в комнате приглушенный, почти волшебный — мягкое золотое сияние от настенного бра и холодное серебро лунного света, льющееся через огромное окно и обводящее края простыней тонкой мерцающей каймой.

Артем касается меня первым.

Кончиками пальцев проводит по внутренней стороне моего запястья. От этого почти невесомого касания по всему телу разбегаются сладкие мурашки. Он не торопится. Никто из нас не торопится. Мы словно заключили безмолвный договор: растягиватькаждое мгновение, пока оно не начнет казаться вечным.

С другой стороны Кирилл.

Его большая, теплая ладонь ложится мне на живот — просто лежит, не двигается, не гладит, не требует. Его дыхание касается моей шеи.

Я поворачиваюсь к Артему.

В полумраке его глаза кажутся почти черными, но в них нет того привычного холода, от которого я когда-то вздрагивала. Там — голод. И одновременно — удивительная, почти болезненная нежность. Он наклоняется и целует меня снова — медленно, глубоко, будто хочет выпить всю мою боль, всю мою ярость, всю мою горечь и превратить их во что-то другое. В чистое, жгучее желание. В огонь, который не обжигает, а греет изнутри.

Кирилл в это время целует мою шею — там, где под тонкой кожей бьется пульс. Его губы мягкие, теплые, чуть влажные.

Я выгибаюсь навстречу, даже не замечая этого. Мои руки сами находят их: пальцы зарываются в волосы Артема, ладонь ложится на грудь Кирилла.

Мы движемся, словно в танце без правил. Одежда исчезает незаметно, будто ее и не было никогда. Кожа касается кожи. Тепло к теплу. Я ощущаю их повсюду: горячее дыхание на плечах, губы на груди, руки, которые скользят по мне с такой благоговейной осторожностью, словно я — нечто невероятно хрупкое и бесконечно драгоценное.