Книга В Питере - жить? Развод в 50, страница 44 – Евгения Серпента

Андрей улыбнулся, светло и грустно,и я снова вспомнила про свой полтос. Потому что мерзко, до тошноты, защемило сердце.

Да, мы все выяснили, обо всем сказали. Эта встреча — последняя. Если и увидимся вдруг еще, случайно, это уже ничего не будет значить. Просто давние знакомые. «Привет, сегодня дождь и…»* — и что там еще? Да не все ли равно.

— Отвезти тебя в гостиницу?

Откуда-то, как по волшебству, появился официант, и Андрей расплатился.

— А может, пешком? — Я взяла телефон и отсканировала куар чаевых с чека. — Не так далеко, на Стремянной.

— На Стремной? Хорошо, давай. Ты же не хотела?

— Ну… уже половина третьего. Вряд ли за тобой побежит толпа желающих получить автограф.

Внизу Андрей отпустил водителя, сказав, что вызовет такси. Мы шли по проспекту в сторону Невского — молча, как когда-то давно. Только это было совсем другое молчание. Тогда — молчание начала, наполненное ожиданием, предвкушением, нетерпением. Сейчас — молчание конца, когда все уже осталось в прошлом.

Тихое, перламутровое, как эта белая ночь… самая короткая ночь года.

--------

*Строки из песни М. Леонидова на слова Д. Рубина «Привет»

Лика

— Если придираться строго, то ночи сейчас нет, — говорит Данила. — Вообще.

— В смысле? — удивляюсь я. — Ночь — это разве не между заходом и восходом? Солнце-то зашло. Значит, ночь.

— Не совсем. Зашло, да, но юридически ночь — это когда оно свалилось за горизонт на определенную глубину. Не помню на сколько. А оно не сваливается, так что сейчас не ночь, а сумерки. От заката и до рассвета. Ночь отдыхает и набирается сил. У нее отпуск.

— Прикольно. Как будто живая.

— Я этот… анималист. Верю, что все неживое на самом деле живое.

— Ой, слышала бы тебя моя мама! — Он говорит чушь с таким серьезным видом, что я не могу удержаться от смеха. — Анималист — это тот, кто зверюшек рисует. А про неживое — это антропоморфизм, вот.

— Какая ты умная, Лика, — он щиплет меня за бок, и я взвизгиваю. — Тебе череп не жмет?

По идее, это должно быть обидно, но нет, нисколько. Наверно, потому, что нет желания обидеть. Просто стеб. Я тоже так люблю. Стас этого не понимал никогда, все принимал за чистую монету и раздувался, как жаба. С ним такая пикировка была бы по определению невозможна.

— Не! — Я в ответ пихаю его под ребра. — В самый раз. По размерчику. А ты не любишь умных женщин, Даня?

— Ну почему же? Я люблю, когда все в гармонии. Когда красивая, но умная. Или умная, но красивая. Красивая дура или умная уродина — ну такое себе. Я понимаю, все имеют право на существование, но пусть живут параллельно. Параллельно мне.

— Даня, а по-моему, третий муравей пиздит, — улыбаюсь ехидно. — Насчет красивых дур. Разве мужчины не любят прелесть каких дурочек?

— Прелесть какими дурочками можно пользоваться, а любить-то их зачем? А что за третий муравей?

— Любовь зла. А муравей — это старая загадка. Три муравья идут по пустыне, по прямой. Первый говорит: передо мной никого, а сзади один муравей. Второй: передо мной один муравей и сзади один муравей. Третий: передо мной два муравья и сзади один муравей. Как такое может быть? Ответ: третий муравей — пиздабол.

— Ну… — Данила корчит умную рожу. — Тут возможны варианты. Говоришь, по прямой идут? Так ведь земля круглая. Значит, фактически они идут по кругу, очень большому, и первый муравей в масштабе находится одновременно и впереди третьего, и позади.