Книга В Питере - жить? Развод в 50, страница 87 – Евгения Серпента

Головоломка, которую продолжили собирать с того места, где прервались.

Глубже, сильнее, быстрее — обнявшись крепко, к той сверкающей вершине, с которой сорваться в пропасть, разбиться на миллион осколков и собраться снова, как капли ртути. Отдышаться, посмотреть друг на друга и снова удивиться. Не разрывая объятий, не размыкая тел, все еще одним целым.

Это правда ты?!

— Как ты меня нашел?

— По запаху.

— Ну да, ты же хаски.

— Хаски? И отец так говорит. Кобель, мол.

— Дурак ты!

— Одно другому не мешает.

— Ну правда!

— Правда не мешает. Кобель дурак. Черт, сдурела?!

— Извини. — Не до крови ногтями в бок, но все равно больно.

— Попросил отца. Тот попросил твою мать. Та долго упиралась, но все-таки дала. Не ругай ее, ладно?

— А позвонить — нет? Вдруг меня дома не было бы?

Рука тяжело ложится на бедро, и так же тяжелеет внутри, снова заполняя пустоту до отказа.

Да ну, какой тут может быть отказ? Я только за. Продолжай!

— Хотел посмотреть на тебя.

Это уже где-то через час. Ты о чем, Дань?

— Как отреагируешь, когда увидишь, — поясняет он. — Первая реакция — самая четкая.

— Мда… — прячу лицо ему подмышку, упиваясь пряным запахом. — Моя была матерной.

— Да ты могла меня хоть на хер послать, — смеется он. — Неважно. Настоящее — в глазах.

— И что было в глазах?

— Удивление. И радость.

Щиплет в носу. И мурашки те самые дурацкие из бабских романов — бегут по спине стадом. Осталось только пальчики на ногах поджать, и будет полный комплект. Именно так — пальчики, а не пальцы.

Фу-у-у!!!

Ну и плевать! Потому что они и правда сами собой поджимаются, сгребают простыню. Как кошачьи когти. Но у меня не как в романах. Да-да, это другое!

— Данька, я правда рада.

Тихо, шепотом. Но он слышит. Вытаскивает меня из-под мышки, целует, облизывает.

— Ну раз уж я хаски! А ты волк. Представляешь, какие у нас дети будут? Волкособы!

Словно кипятком окатывает.

— А у нас будут дети? — уточняю осторожно.

В тот раз миллион резинок истрахали, а тут и не вспомнили. Хорошо, что я не перестала таблетки принимать. Но с удивлением понимаю вдруг, что сама мысль не пугает. Даже интересно. И правда… волкособы.

— Ну мало ли. — Данила беззаботно пожимает плечами. — Он секса иногда бывают дети.

— Вот это открытие! — Снова впиваюсь когтями, теперь в ягодицу. И обнаруживаю, что за окном посветлело.

Ночь куда-то делась. Время снова сошло с ума.

Александра

Я куда-то провалилась и даже не могла вспомнить, о чем в этот момент думала. Наверно, о Лике. Или об Олеге? Или… о Ветре?

Художник смотрел на меня с недоумением.

— Сколько работ вы хотите выставить? — спохватилась я.

Он изумленно захлопал глазами.

— Мы же договаривались на десять. Если возьмете.

Правда, что ли? Я вообще не помнила, о чем мы договаривались. Разговор этот затерялся в прошлой жизни.

— Простите, Николай Михайлович, у меня была очень сложная неделя. Странно, что я свое имя еще помню.

— Ничего, бывает, — ответил он корректно. — Будем отмечать?

Я снова обошла мастерскую, ставя галочки в списке и недоумевая, зачем это делаю.

Обычно я брала либо то, что гарантированно будут покупать, либо то, что нравилось самой. Постоянная экспозиция как раз и состояла из тех картин, которые чем-то зацепили меня лично, а вкус мой был ну совсем не коммерческий. Я старательно разделяла свои собственные предпочтения и продажи. Но часто получалось так, что, повисев несколько месяцев или даже лет, эти работы все же уходили. А то, что я приехала оценить, было никаким. Гладеньким, аккуратным и абсолютно пустым. Ни одна картина мне не понравилась, а с продажной точки зрения эта выставка должна была стать полным провалом.