Книга Мы ненавидим всех. Преданные, страница 120 – Таша Мисник

Он резко отшвыривает меня в сторону, как щенка. Я врезаюсь плечом в противоположный ряд металлических шкафчиков, оставляя вмятину от столкновения.

– Ты сделал это специально, да? На зло мне отдал этому гребаному придурку все лавры?! – Отец приближается, захлебываясь пенистой слюной. – Ты, сучий выродок, решил, что сможешь провести меня?!

Замах руки, и кулак Алонсо Сантаны устремляется мне в лицо, но я вовремя уворачиваюсь. Удар приходится в шкафчик за моей спиной, и в этот момент я перехватываю его другую руку, выворачиваю запястье, тем самым заставляя отца прогнуться вперед. Его лицо морщится от боли. Челюсти со скрежетом трутся друг о друга. Я впиваюсь пальцами в его шею и возвышаюсь над ним.

Я больше его не боюсь.

– Ты жалок. – Мой голос даже не дрожит, когда я произношу эти слова, смотря отцу в глаза. – Я могу и хочу ударить тебя в ответ. За все, что ты мне сделал. За все, что терпели от тебя другие люди. Но я не стану. Потому что я – не ты. Я никогда не уподоблюсь тебе. Для меня ты низшее существо, о которое даже руки пачкать противно.

С отвращением и высоко поднятой головой я отталкиваю отца, и тот смотрит на меня, проглатывая, но источая яростное презрение.

– А мне не противно.

Рядом с отцом возникает Тео и с размаха бьет его в лицо. Удар в челюсть нарушает равновесие, и отец, спотыкаясь о скамейку, валится через нее в проход между шкафчиками. Идеально скроенный на заказ костюм с треском рвется. Из разбитой губы сочится кровь прямо на воротник белоснежной рубашки. Наверное, руку утяжеляют те самые часы Rolex Cosmograph Daytona, иначе почему она не поднимается, чтобы вытереть капли крови с подбородка?

Скорее всего прямо сейчас я должен испытывать некоторое подобие экстаза, ведь на моих глазах тиран Алонсо Сантана был унижен и потерпел поражение. Разве не эту картину я представлял каждый раз, принимая его побои? Но, нет. Этот человек не вызывает во мне ничего, кроме жалости.

Тео растирает поврежденную руку. Я же подаю отцу свою, чтобы помочь ему встать, зная, что он никогда не примет ее. Я делаю это, чтобы запомнить выражение его лица, когда он видит мою раскрытую перед ним ладонь.

– Меня больше ничто с тобой не связывает, кроме фамилии, – спокойно произношу я, глядя на отца сверху вниз. – И играл я сегодня не ради тебя. Меня бы здесь не было, если бы эта игра не была важна моему лучшему другу. Прощай, Алонсо. Надеюсь, когда моя мама сбегала от тебя, она делала это с таким же удовольствем. Вот только я не сбегаю. Я открыто говорю: не ищи меня, у тебя больше нет сына.

– У тебя больше нет никого, – добавляет Тео, и я едва сдерживаюсь, чтобы не выплеснуть изумление.

И мы оба уходим, не оборачиваясь. Покидаем отца, стены спортивного комплекса и обязательства, что держали нас здесь, как рабов. Раньше я не замечал, но сейчас отчетливо понимаю, что Тео был скован теми же кандалами, что и я, а теперь он, кажется, тоже вырвался.

– Ну и что будешь делать дальше? – спрашивает Тео, стоя рядом со мной на открытой баскетбольной площадке, расположенной с обратной стороны спортивного комплекса. Здесь сегодня нет ни единой души.

– Вернусь в комнату, соберу вещи, опубликую новый альбом…

– Новый альбом? – уточняет он. – Ты продолжаешь писать музыку?

– Я никогда не прекращал. Ты ведь сам однажды сказал, что у меня хорошо получается.