Книга Под светом Суздаля, страница 92 – Тася Мишкина

– Я его видела сегодня, он в магазине мне попался. Обещал заглянуть, как только сможет. Нравишься ты ему, внуча, зуб даю!

Тихо смеюсь и вытираю последние слезы.

– Ба, да у тебя же все зубы вставные!

– Ну, тогда всю челюсть, – фыркает она и качает головой. – Давай, не кисни. Уверена, ты еще встретишь хороших людей, и все у тебя наладится. А пока пойдем-ка, я там тебе виноградику принесла. Вчера вон твой любимый фильм показывали, сейчас повтор будет, про этих, недоупырей.

– Может, вампиров? – Поднимаю бровь и встаю вместе с ней.

– Нет, вампиры – это у Брэма Стокера и Энн Райс. Вот где вампиры. А эти светящиеся школьники – недоупыри, – поясняет она, заставляя меня рассмеяться еще громче. – Пойдем, хоть объяснишь мне, что к чему, а то я вчера пыталась, но ничего не поняла.

Смотреть с бабулей «Сумерки» почти так же смешно, как когда-то с Сашей. Хотя нет, даже смешнее. Ее комментарии заставляют меня забыть обо всем, и я медленно, но верно прихожу в себя. Отвечаю на десятки ее вопросов в рекламную паузу и пью теплый бульон, пока она закатывает глаза на знаменитой сцене со львом и овечкой. Приходится напрячь все свои фанатские извилины, чтобы рассказать ей несколько интересных фактов. Например, о том, что продюсеры, по слухам, хотели избавиться от этой сцены, но автор настояла, и она стала культовой. Бабуля только морщится и говорит, что если бы ей было пятнадцать, то она наверняка впечатлилась бы, но в семьдесят три уже как-то поздновато. Тогда я объясняю ей значение слова «кринж», и оно настолько ей нравится, что бабуля произносит его на всех моментах, которые вызывают у нее чувство испанского стыда. И от этогоя еще больше хохочу и кашляю.

Когда фильм заканчивается, мы вместе готовим ужин и едим под уже идиотскую для меня передачу с самыми несмешными шутками на все времена, зато ба веселится, будто ребенок, которому показали палец. Чувствую я себя уже значительно лучше, словно вместе с излечением от токсичной дружбы я начинаю выздоравливать и от простуды. А потому, когда в дверь стучат, первой подрываюсь и иду открывать.

Кто бы там ни был, я не одна. И обязательно со всем справлюсь.

На пороге у самой двери стоит смущенная Аня и слабо улыбается.

– Аль, привет, – говорит она и протягивает мне коробку с пирожными. Похоже, сегодня все решили, что я должна стать сахарным человечком. – Ты прости, что я на телефон не отвечала. Такая запара была… Мы можем с тобой поговорить наедине?

Кашляю, но киваю, пропуская ее внутрь.

– Ты заболела? – хмурится Аня. – Знала бы – принесла бы тебе варенье.

– Этого добра у нас и так целый подпол, – чуть улыбаюсь я.

– Внуча, кто там опять? – кричит с кухни бабушка.

– Это ко мне, – отвечаю я громче и снова кашляю. Аня хмурится. Расшнуровав босоножки, она смотрит мне в лицо долгим серьезным взглядом. Я понимающе улыбаюсь и прохожу в дом первой. Открываю дверь в свою комнату, ставшую уже родной, сажусь на кровать и молча хлопаю ладонью по покрывалу, приглашая Аню сесть.

– Послушай, – откашлявшись, начинает она. – Я понимаю, это не совсем правильно, но у меня нет выбора. Аль, скажи, ты что-то чувствуешь к Матвею?

Вот тебе раз.

Приплыли… Может, девчонки все же правы в том, что дружбы между мужчиной и женщиной не существует? А как же тогда Паша? Они что, дурили ему голову?..