Книга Неуловимая невеста лорда и канцлера, страница 47 – Таша Тонева

Я устало прикрыла глаза. Как же мне было тошно от этих обвинений. Устала, я просто смертельно от всего этого устала.

Хоть бы раз мама приняла мою сторону!

Но она даже не договорила, лишь бросила на меня взгляд, полный такого колючего презрения, что мне стало физически больно. Затем она резко развернулась, взметнув свои пышные юбки, и вышла, громко хлопнув дверью, чтобы я поняла всю глубину своей вины.

Я осталась сидеть, сжимая простыни в кулаках, пока костяшки пальцев не побелели. Сладковатый дымок свечи вился в воздухе, становясь навязчивым, удушающим. Он смешивался с горечью во рту и тяжестью на сердце.

Черствость. Неблагодарность. Да. Возможно. Но где была их благодарность мне? Где забота?

Голова начала кружиться. Сначала я подумала, что это от слез, которые так и не выступили, от сдавленной ярости. Но стены вокруг завертелись, края зрения затуманились. Воздух стал густым, тягучим.

Свеча… Проклятая свеча Храминга!

Мне нужно было ее затушить. Сейчас же!

Я сделала усилие, чтобы подняться, но ноги не слушались, будто не мои. Рука, потянувшаяся к столику, двигалась медленно, как в самом страшном кошмаре. Пальцы дрожали, не попадали на горячий воск.

Последнее, что я увидела перед тем, как тьма накрыла меня с головой, это ровное, безжалостное пламя свечи, отражающееся в полированном деревестолика. И почувствовала, как холодный металл браслета врезается мне в щеку, когда я безвольным мешком соскользнула с кровати на пол.

Сознание уплыло без борьбы, уступая сладкому, ядовитому мареву «целительного сна».

Тьма была не просто отсутствием света. Она была живой, вязкой, обволакивающей. И в ней рождались жуткие видения.

Я стояла в платье. Оно было из черного бархата, тяжелого, как мокрый саван, стесняющего каждый вздох.

Платье кричало о трауре, но это были не похороны, а моя свадьба. Сквозь кружевную, похожую на паутину фату я видела лица гостей. Они сидели за длинными столами, но лица их были безликими пятнами, искаженными гримасами уродливого, преувеличенного веселья.

Они смеялись беззвучно, широко разевая рты-дыры, хлопали в ладоши, и от каждого хлопка по залу прокатывалась ледяная волна.

Музыки не было. Был только оглушительный, монотонный бой огромных барабанов, отбивающих такт моего заходящегося в бешеном стуке сердца.

Бум. Бум. Бум. Каждый удар отдавался болью в висках.

Я шла по проходу, усыпанному пеплом, вместо белых лепестков. Он хрустел под подошвами туфель. Впереди, у алтаря из черного мрамора, ждал мой жених, Лорд Храминг.

Но и его лицо было не его лицом. Это была маска из бледного, полупрозрачного воска, на которой кистью были нарисованы жуткие искаженные черты: тонкие брови, узкие губы. За маской, в прорезях для глаз, копошилась… тьма.

Он протянул руку. Но рукав его костюма был пустым, а сама рука — тоже восковой, неестественно длинной и гибкой. Я, не в силах сопротивляться невидимой силе своего кошмара, вложила свою ладонь в его холодные, липкие пальцы. Маска наклонилась ко мне, и из-под нарисованных губ послышался шепот, состоящий из скрежета и шипения.

— Ты моя собственность, Эльга…

Темнота сменилась. Мы вдруг стремительно оказались в опочивальне. В чужой, мрачной, залитой неестественным, багровым светом комнате с огромной кроватью по центру.

И я лежала на этой кровати с балдахином из черного шелка. Парализованная. Совершенно, как в библиотеке. Я не могла пошевелить ничем, кроме глаз. А Храминг стоял у изголовья, любуясь моим ужасом в глазах.