Книга Магнит для ангелов, страница 232 – Тимофей Решетов

Кто они, все эти люди? Зачем они живут? Как они живут? Эти вопросы не беспокоили его никогда. И лишь сейчас – вдруг – ему захотелось посмотреть на них, побывать в их домах, у них на работе. «Смог ли бы я жить как они? – озадачился Сева. – Был ли бы я тем же, кто я есть, самим собой, если бы жил там?»

Тут ему вспомнился Михеич. По всей видимости, он происходил как раз из этой среды. Его манера одеваться, говорить, его всклокоченная борода выдавали в нем представителя самых простых, самых нижних слоев общества. И между тем… именно он сделался его проводником в совершенно новый мир – о существовании которого Сева никогда прежде и не подозревал, – в параллельную реальность, даже вступить в контакт с которой всего еще пару месяцев назад для него было делом совершенно немыслимым.

В его мыслях всплыли слова Ибелиса о том, что «они» давно наблюдали за ним и что сама его персона имела для «них» какое-то важное, решающее значение. С одной стороны, мысль о собственной исключительности наполняла Севу чувством гордого достоинства, но с другой – ему это было совершенно безразлично. За годы службы в телеиндустрии он настолько привык к своему «высокому» рейтингу, что сам по себе этот факт не значил для него практически ничего. Он всегда ясно осознавал – и в последние пару недель имел возможность многократно убедиться в этом, – что качество человека не зависит от общественного признания, скорее наоборот. Он вспомнил тут Виталия, который находился, по всем внешним понятиям, на самом дне общественной иерархии и при этом обладал какой-то небывалой, незримой и невыразимой силой, делавшей его выше и больше любых начальников и политиков, которых Сева повидал сотни на своем веку. «Есть Я – и все остальное, – вспомнилась Севе доктрина, которую Виталий поведал ему в самый первый день их знакомства, – а Бог – это перпендикуляр к этому всему».

Затем Сева вспомнил свое крещение. Он ясно увидел себя стоящим в храме, в тазу, и буквально ощутил, как Арсений аккуратно выливает на него воду из ведра. И тут в его мыслях вдруг всплыл вопрос, который задал ему Анастас Ибелис перед тем, как скрыться в темноте, вопрос о чаше. Сева вздрогнул. Не было сомнений, что все это суть элементы единого плана.

Со всей очевидностью он ощутил в этот миг всю многоуровневую глубину и серьезность тех событий, непосредственным участником которых он сделался. Предчувствие какого-то высокого предназначения озаряло его душу невыносимой радостью и в то же время заставляло его трепетать от собственной ничтожности. Сева попятился назад от стеклянной стены, опустился на пол и охватил голову руками. Им овладело ощущение бесконечного величия мироздания, он ясно увидел, что все в мире связано со всем остальным, что нет и не может быть никаких случайностей, ничто не отдается на волю случая, все обусловлено всем остальным и эпицентр этого всего – это он сам, его личное бытие. Глубина этого переживания была настолько немыслимой, настолько беспредельной, что Сева даже завыл.

– Ах воныть ты хде, – услышал он вдруг знакомый говор и, подняв голову, понял, что не ошибся, – ишь ты, лопушок, ха-ха, кудыть запрятылси. Ну-кась, вставай, вставай. Времичко, вишь, подходит, двигать надыть, на север, на север, милок ты мой, иттить нама надыть. А енто путь нелехкай, ох и непрастой…