Книга Подарок для Императора, страница 100 – Алиша Михайлова

Вы — живая витрина. Ведите себя как манекен, у которого внезапно отросли ноги и появилось чувство глубокого презрения ко всему окружающему.

Она сделала театральную паузу, её взгляд, острый как портновская булавка, вонзился в моё лицо.

— И, ради всех богов, расслабьте челюсть. Вы не на ринге, хотя, глядя на вас, можно подумать, что вас вот-вот объявят чемпионом по зверскому оскалу. Вы скрипите зубами так, что это можно услышать в соседнем королевстве. Улыбаться не обязательно. Смеяться — категорически нет. Но самое главное, не повторяйте вчерашнего подвига с раздеванием. Понятно?

Я фыркнула, почувствовав, как непроизвольно распрямляется спина. Её инструкции были на редкость жизненны. Не «будь прекрасной», а «не позорься и не позорь меня».

С этим я могла согласиться. В каком-то извращённом смысле эта ледяная гарпия, помешанная на геометрии и презрительно щёлкающая языком, была мне гораздо ближе всех этих томных придворных.

С ней всё было честно: я — сложная задача, она — специалист по безнадёжным случаям, который не позволит задаче провалиться с треском. Мы говорили на одном языке — языке «сделано хорошо или не сделано вообще». В другом месте и времени, за парой кружек чего-нибудь обжигающего, мы наверняка бы нашли, что обсудить: от оптимальной толщины подошвы для боксёрки до того, как лучше всего отправить в нокаут чье-то самомнение. Жаль, что здесь и сейчас всё, что она может позволить, — это язвительные инструкции, а я — саркастичное подчинение.

— Поняла. Стоять как истукан. Не скрипеть. И ни в коем случае не снимать ничего, даже если очень захочется.

— Браво. Усвоили базовый курс выживания в приличном обществе. — она бросила оценивающий взгляд на мои волосы, и её лицо исказилось в той самой гримасе профессионального страдания, которую я уже начинала узнавать и почти что ценить.

— А теперь — причёска. И слово «нет» я не воспринимаю. В данный момент ваша голова напоминает гнездо, которое свила очень нервная и неопрятная птица, наслушавшаяся дурных новостей. На фоне всего остального — это безобразие. Лира! Инструменты! Мы превращаем это птичье безумие во что-то, напоминающее человеческую голову.

Что последовало дальше, можно было смело назватьтактической операцией по укрощению хаоса. Лира, дрожащими руками, под чётким, безжалостным руководством Орлетты, совершила чудо. Мои волосы были не заплетены, они были закованы. В идеально гладкую, тугую французскую косу, которая начиналась у виска и, как змея, обвивала голову, чтобы исчезнуть в строгом, безупречном пучке у затылка.

Макияж… о, макияж. Орлетта лично провела кистью с чем-то тёмным и холодным вдоль моих век, заставив взгляд стать глубже и острее. Никакого румянца, никаких блёсток. Только лёгкая матовость кожи, будто припорошенной инеем, и этот акцент на глазах. Губы лишь слегка подчеркнули цветом, близким к естественному, так, чтобы ни у кого не возникло и тени мысли о «накрашенности».

И когда последняя невидимая пылинка была смахнута с плеча, а Лира, рыдая от умиления, выбежала в коридор, настала тишина.

Я не посмотрела в зеркало в последний раз. Не поправила и без того безупречную складку. Я просто повернулась и пошла. Сапоги, бесшумные на ковре, отмеривали расстояние до судьбы короткими, уверенными шагами.