Онлайн книга «Подарок для Императора»
|
Он не кашлял. Не хрипел. Он плакал. От смеха. Настоящие, крупные, блестящие слёзы катились по его искусственно осунувшимся щекам, смывая тщательно нанесённые тени «синяков» и «бледности». Они оставляли после себя чистые, блестящие дорожки на краске, как ручьи на размытой акварели. Он был похож на человека, которого тихо, методично душат изнутри приступом абсолютного, животного, неконтролируемого веселья. Веселья, которое не имеет права на существование здесь и сейчас, что делало его только сильнее. — Ты… — он выдохнул сквозь плотно сжатые пальцы, и голос сорвался не на кашель, а на хриплый, сдавленный визг, полный восторга и ужаса, — Ты им… эту чашу… мой графин… подарок гномов Ущелья… как ДОКАЗАТЕЛЬСТВО… «ОН ТАЕТ!»… «ВСЁ ВЫТЕКЛО ЗА ЧАС!»… БОЖЕ ВСЕМОГУЩИЙ, ДОРОГАЯ, Я УМРУ… ПРЯМО СЕЙЧАС… Из его сжатого горла вырвался дикий, хрюкающе-задыхающийся звук, нечто среднее между всхлипом, кашлем и рычанием, абсолютно неуместный для умирающего императора. Он склонился вперёд, давясь, захлёбываясь этим смехом, уткнувшись лбом в собственные колени. Халат съехал, обнажив напряжённую шею. Я подошла ближе, к самомукреслу. Воздух здесь пах им — холодным камнем, мятой, и теперь ещё горьковатой солью слёз и сладковатым запахом театрального крема. Мои собственные губы предательски дёргались, а в уголках глаз, от напряжения, от бешеного адреналина, от этой чудовищной, разрывающей живот судороги, которую приходилось сдерживать зубами, тоже стояла предательская влага. Это был не смех. Это был тихий истерический припадок, нервный срыв в миниатюре, выжатый через сито самоконтроля. — Ну что, — сказала я, и мой голос дрогнул, — Доволен художественной подачей, Ваше Тающее Величество? Я думаю, они теперь не просто поверят в твою агонию. Они будут свято, до последней кочки в своём огороде, до последней монетки в кубышке, уверены, что ты постепенно превращаешься в солёную сельдь невиданного размера. Или в лужу. Очень имперскую, гордую лужу. Аррион поднял на меня лицо. Это зрелище стоило всей предыдущей паники. Его лицо, этот холст, на который мы с таким старанием наносили смерть, было теперь безнадёжно испорчено. Разводы, полосы, потёки. Краска смешалась со слезами в причудливый, жалкий и одновременно невероятно живой камуфляж. Глаза — красные, воспалённые, слезящиеся, но в их глубине плясал тот самый живой, безумный огонёк, который я видела сегодня утром, в гардеробной. Огонёк не императора, а сообщника. Соучастника в великом, идиотском, прекрасном обмане. — Если он… если он действительно придет… — он сглотнул, пытаясь взять себя в руки, но его губы снова предательски задрожали, растягиваясь в мокрую, кривую улыбку, — …Скажи ему… что я… горько-солёный… с яркими нотками имперского отчаяния… и стойким… стойким послевкусием магического диссонанса… И снова его накрыла новая волна. Он не смог договорить. Просто закачался в кресле, тихо хрипя и всхлипывая, тряся головой, будто отгоняя назойливую муху нелепости. В камине потрескивали угли, отбрасывая на его фигуру прыгающие тени, которые только усиливали сюрреализм картины. Казалось, сами покои вибрировали от того подавленного, взрывного веселья, что наполняло их сейчас. Оно висело в воздухе густым, пьянящим эфиром. Веселья не от победы — от абсурда. От нашего общего, сумасшедшего, единственного в своём роде и совершенно спасительного в этой ситуации бреда. |