Книга Неисправная Анна. Книга 1, страница 116 – Тата Алатова

Для чего брать «курьезную механику» в библиотеке? Так потехи ради, читать не запрещено. Пометка Лыкова: книга была взята через два месяца после того, как Фальк завершил установку «Кустоса Ридикулуса».

— Два месяца, два месяца, — бормочет Анна себе под нос.

Отчего же так долго? Фальк свое дело сделал и больше в музее не появлялся. Полозов же продолжал расписывать залы… Что же случилось за это время?

Нет, ей попросту не хватает вводных для решения этого уравнения.

Анна, признавая свое поражение, складывает бумаги в папку и тянется за пальто. Вечер, пора домой.

— Домой, — повторяет она про себя, накидывая платок. — Домой.

Слово, давно забытое, теряет свое значение, кажется странным, пустым набором букв.

— Странная вы сегодня, — замечает Голубев, собираясь следом за ней.

— Вы полагаете?..

На улице — снег. За несколько часов темный мрачный город становится светлее, праздничнее. Анна ловит ладонью махровые снежинки, которые тут же тают на ее коже.

Глупости говорит Прохоров. Разве у живого человека бывают мертвые глаза?

Вот же она — теплая, пар идет изо рта.

— Анна Владимировна! Анна Владимировна! — тощая фигура бросаетсяк ней из-под фонаря, поскальзываясь на мокрой мостовой.

— Это еще что за фрукт? — изумляется Голубев.

— Кажется, студент Быков по делу о резонаторе, — вглядывается она. — Ну помните, бутоньерку?

— И чего ему надобно? Может, кого из жандармов кликнуть?

— Да полноте… Добрый вечер, Егор.

— Добрый вечер, Анна Владимировна, — Быков срывает со стриженой головы картуз, кланяется размашисто, выдергивает из-за пазухи букет хризантем и протягивает ей. — Уж примите великодушно в знак моей благодарности!

— Зотов дал вам работу? — догадывается она.

— Прибежал к вам сразу с Кривошеева переулка, — вот это улыбка: от уха до уха. Студент сияет, как начищенная монетка. — Пристроил на один из заводов самого Аристова.

Анна утыкается носом в пахнущие осенью цветы и улыбается тоже. Она рада, что поддалась порыву отправить талантливого механика к секретарю отца. Хоть у кого-то появился шанс на блестящее будущее.

— Зотов поначалу все понять не мог, как я осмелился заявиться к нему на порог, — рассказывает Быков. — Так барышня-механик из полиции направила, говорю я ему. Барышня Анна Владимировна. А он… — на сияющем лице вспыхивает глубокое смущение. — У Зотова слезы на глазах проступили! Он тут же переменился ко мне, за самовар усадил, все расспрашивал да выспрашивал…

У нее слез нет — но в груди становится тесно, жарко. Милый Тимофей Кузьмич, всегда такой чопорный, такой строгий. А вот поди же ты, не забыл глупую Аню.

— Вот, — Быков достает из потрепанной сумки какой-то предмет, — Зотов велел кланяться и просил навестить его в любое время, когда захотите.

Это плоский футляр из темного, почти черного сафьяна, от которого пахнет дорогой кожей и мастикой. На крышке вытеснено фабричное клеймо знаменитой немецкой фирмы — стилизованный орел, сжимающий в когтях молот и циркуль.

Осторожно, боясь дышать, Анна передает хризантемы Голубеву, принимает тяжелый футляр, открывает его. Внутри, на подложке из тёмно-синего бархата, плотными рядами лежат отвертки. Два десятка инструментов, выстроенных по ранжиру — от крошечных, для винтов часовых механизмов, до мощных, с четырехгранными стержнями, способными сорвать самый туго закрученный шуруп в станке.