Книга Измена. Попаданка в законе, страница 122 – Тереза Нильская

— Сволочи!.. Суки!.. Зачем Голубую Ручку схватили!.. Мерзавцы… Дракоши позорные! Кто лечить арестантов будет⁈…

Боги этого мира, это что? Эти страшные преступники меня защищают?

И как они меня называют? Голубая Ручка?

Вдруг я ощущаю, что мир этот тюремный не настолько страшен, когда чувствуешь, что тебя не ненавидят.

Получается, ненависть ко мне, как к попаданке, вспыхнула снаружи. А здесь, в тюрьме, у этих людей-преступников ее нет. И нет не потому, что я преступница, а потому, что я многим из них помогала. Кому-то с лечением, кому-то с разбором их документов и прошений.

Это немного успокаивает меня. Иду более твердым шагом, и с разных камер слышу голоса поддержки:

— Не боись, Голубая Ручка!

— Не дадим в обиду!.

Меня подводят и почти вталкивают в грубую крохотную камеру, с узким оконцем у потолка, с деревянной полкой вместо кровати, которая занимает почти всю ширину. Стоять можно только у открытой решетки. Для туалета поставлено старое ведро, укрыться негде. Есть еще банка и ковш для воды.

Я сажусь на голую полку, понимая, что у меня и ребенка не будет даже элементарного матраса.

Но я ошиблась. Через час хмурые конвоиры передали мне некоторые вещи, сказали, что это распоряжение начальника тюрьмы. Учитывая, что я стала замерзать в своем платье на холодной полке, это было невероятно важно. Так, мне передали вполне приличные по арестанским меркам матрас, одеяло, подушку и даже две простыни. И даже фаянсовый ночной горшок вместо ведра. Я могла им пользоваться, натянув одеяло на решётку.

И еду принесли не в банках, а в отдельных посудинах. Но я ее есть не смогла, от одного запаха стало рвать.

Да и какая разница, если меня завтра казнят?

Малыш обиженно молчал, тихо ворочаясь. Видимо, обиделся на отца. Предательство Маркуса очень больно задело. Полночи я пролежала, вспоминая его безразличие и обижаясь, что дракон позорно молчал.

Вспоминала, что был какой-то спор у двери палатки, похоже, в нем участвовал Маркус, не пускал в палатку. Но я не уверена.

Он никак не шевельнулся даже, когда я вышла с конвоирами. На нем просто висела эта рыжая стервятница. Он же не отстранял ее от себя. Еще и женился на ней. Ведь я не ослышалась. Она кричала, что у них была свадьба. Он что тогда, двоеженец?

Или его поженили потому, что все считали, что истинная погибла и это не двоежёнство?

Как он мог не защитить нас с ребенком? Ну ладно, не меня, но своего сына? Это никак не укладывалось у меня в голове.

Допустим, что он поверил, что я лишь оболочка истинной? Он что, решил, что я убила его истинную и похитила ее тело?

А как же его ребенок?

А его за что казнить?

Я не знала, что и думать. Это было очень тяжелое осознание несправедливости.

….Забылась тяжелым сном лишь под утро.

И снова увидела, что я иду одна, поднимаюсь на холм, стою на ветру, с печалью всматриваясь в остовы сгоревшего здания лазарета. Кругом воет ветер. И никого рядом. Ни души.

Я осталась одна в этом мире?

Одна!

Или я в другом мире?

В другом мире, мире юриста Вербиной, по набережной реки неторопливо гуляет приятная пара среднего возраста.

Красивый, рослый, подтянутый и моложавый мужчина. Тимофей Ильич Дашин, известный в городе как владелец частной конной фермы с породистыми скакунами.

Ферма у Дашина небольшая, но только здесь выращивается редкая линия лучших скакунов страны. Говорят, какая-то особая кровь у них, древняя, что-то с генетическими экспериментами даже.