Книга Грим, страница 130 – Анастасия Худякова

– Она ведь не знает, что ты здесь? Теодора.

– Нет.

– Она любит тебя.

– И я люблю ее.

– Она тебя боготворит.

Роман встал с кресла и прошелся по комнате. Из большого окна почти ничего не было видно, только тянущиеся к дому черные пальцы подступающих деревьев, точно они – последние выжившие в катастрофе, поглотившей мир за его стенами, и отчаянно просят помощи.

– Моя жизнь всегда была похожа на мегаполис с разбитыми в каждом доме окнами. Порядочных жителей – по пальцам пересчитать, а остальные… Как будто наблюдают за проступками друг друга и в конце концов уже нисколько не стесняются собственных преступлений, которых становится так много, что как эти окна ни латай, все равно все развалится. Знаешь, я, наверно, стал одним из них.

– Не могу отрицать некоторую поэтичность теории разбитых окон. Но что именно помещает тебя в одну клетку с мародерами? Мне казалось, ты преследуешь четкую цель.

– Я вырос среди лжецов, лицемеров, попрошаек и проходимцев. Именно тогда, в детстве, был заложен фундамент моего беззеркального города, исписанного мерзкими, пошлыми бездарными рисунками, изгаженного брошенными листовками, недокуренными косяками и надорванными банкнотами, потому что их было так много, что они уже не помещались в карманах. Отец бросил нас. А мать не могла смириться с мыслью, что теперь будет вынуждена жить на одни алименты. Хотя, конечно, все это было лишь отговоркой. Ей просто было скучно. Она хотела развлечений, популярности, дешевой славы и чего там еще хотят все эти богемные девицы, которые по ошибке слишком рано обзаводятся детьми, когда сами еще дети. Я был красивым ребенком. Не знаю, сама ли она это придумала или подсказала одна из подружек, но мать отдала меня в детское модельное агентство. Я был замкнутым: не любил шума, не любил быть в большой компании детей. И особенно не любил внимания. Таких и в школе не особо жалуют, а в обществе избалованных мини-Барби и мини-Кенов все во много раз хуже. Все они были копиями своих родителей, слишком похожих на мою мать. Естественно, что я не вписался.

– Я спрашивал не об этом, – тихо ответил Ульф.

– Разве?

– Не пытаешься ли ты свалить вину на других?

– О, это не моя вина. Я хотел любить, но меня неизменно тыкали лицом в голую стену с кривой надписью «Одиночество». Я хотел учиться – у меня отбирали книги и вручали трико с пайетками, как будто в назидание, мешали в одном котле с бесталанными кретинами, насмехались. Прости мне некоторое тщеславие, но я был редким прекрасным цветком, вынужденным жить подобно сорняку, окруженный сорняками и, в конце концов, ими же задушенный, выражаясь твоими аллегориями. – Он слегка нажал на последнее слово.

На Ульфа Роман не смотрел – уперся взглядом в застекленный комод, посуда внутри которого глядела на него широко раскрытыми медными глазами.

– Но вот он ты, здесь, вполне себе живой и… – Ульф не договорил сразу. Роман обернулся. Весь его гордый образ дышал гневом. Он словно стал выше ростом, и Ульф увидел то же лицо охотника, которое неотступно преследовало жертву и настигало ее каждый раз. – Прекрасный.

– Я мог бы стать великим. Мог бы овладеть любой профессией в совершенстве. Но стоило сделать этовпервые, как все стало ненужным, поблекло, потому что мир упорно продолжал внушать мне, что это глупость, даже настойчивее, чем прежде. Ты знаешь, почему я убил в первый раз?