Книга Грим, страница 72 – Анастасия Худякова

Теодора Холл воспитывалась в строгой религиозной семье истинных христиан. В то время, как ее сверстницы начинали ходить на свидания и тайком красть мамину косметику, она заучивала псалмы и песни для служений, помогала матери содержать небольшое, но богатое хозяйство и четко знала допустимую длину своей одежды, которая мало походила на то, во что ей хотелось наряжаться в этом возрасте, но кто ее когда-нибудь спрашивал об этом? Когда родился брат, стало чуточку легче лишь потому, что внимание родителей рассеялось и теперь его должно было хватать на воспитание не одного, а двоих образцовых христиан. Отец и мать всю жизнь прожили в одном и том же поселке. Он стал молодым священником, она – его женой, он – пастырем, она – матерью. Нужно сказать, что отца Теодоры очень уважали. Вероятно, потому, что сначала боялись его отца, а позже и его самого. Дед Теодоры был большим и статным человеком, который с возрастом только креп и демонстрировал все большую силу и несгибаемый нрав. Он придерживался четких моральных принципов, которых до него свято придерживался его отец, а потом и сын. Эти принципы Асвёр Холл заложил в фундамент своего собственного дома и семьи, которая обязалась следовать соответствующим законам и жить согласно им так, будто они были прописаны в каждом камне, под кожей.

Асвёр Холл всегда мечтал о сыне. Он был убежден, что долг каждого богопослушного христианина – воспитать достойного сына, обучив его и привив любовь к Господу, которую он пронесет через года. Вскоре у него родилась дочь.

Каким было первое чувство, которое Асвёр Холл испытал, узнав о том, что стал отцом дочери? Страх. Он считал, что воспитание девочки – сплошные хлопоты и опасности, для него в этом было что-то злое, как будто девочка, в отличие от мальчика, была уязвима для скверны и темных сил. Как будто в ней от рождения была заложена большая вероятность падения и греха, и однажды она несомненно должна была ему поддаться, подобно Еве. Он так боялся не справиться, так боялся, что дочь не оправдает его честное имя и святые идеалы, что с первых дней ее осознанной жизни относился к ней как к бомбе замедленного действия. Стоит ли говорить, что Теодора воспитывалась не просто в строгости, но в суровости, граничащей с жестокостью так тесно, что порой маленький ребенок просто не мог увидеть никакой разницы. Со временем хрупкая черта и вовсе стерлась.

Теодора словно почувствовала тяжесть в лодыжках. Она поняла, что неотрывно смотрела на белые ноги Святой Марии, но чувствовала свои собственные, совсем как когда-то, будто настоящее мгновение и то, когда ее мучил отец, разделяло несколько дней, а не много лет. Она подняла глаза выше и увидела лицо девочки, кусающей губы, чтобы не закричать снова, потому что уже усвоила – нытье и призывы к жалости делают отца только злее. Теодора до сих пор гадала, придумывал ли он для нее наказания сам или когда-то все то же проделывали с ним. Сам ли он решил поставить ее у забора их старой церкви в один из самых душных дней и обложить ее босые ступни неподъемными камнями, которые очень скоро раскалились на не знающем пощады солнце. Она стояла там, тихо плача, кусая губы и думая о том, что если солнце такое жестокое, то Бог должен быть сострадающим. Почему же он смотрит и ничего не делает? Да потому что она была плохой дочерью, вот почему. И от этих мыслей слезы лились еще сильнее.