Книга Жена Альфы, страница 92 – Клара Моррис

Над головой было не чёрное, усыпанное звёздами небо. Оно было серым, предрассветным, затянутым дымкой городского смога. Пахло не хвоей и землёй, а выхлопами и влажной осенней листвой.

Я повернула голову, и затылок скрипнул по чему-то жесткому и ровному. Не по земле. По плитке. Садовой плитке.

Прямо передо мной, в двадцати шагах, стоял мой дом. Тот самый, из будущего. С тёмными окнами, с калиткой, которую я красила в прошлом году. С тем самым треснутым горшком у крыльца.

Я замерла.Дыхание застряло в горле. Я смотрела на знакомую зелёную дверь, и реальность медленно, неумолимо перестраивалась, накладывая знакомые, такие ненавистные контуры на ещё не остывшее в памяти месиво боли, страха и взрывающейся силы.

Я медленно подняла дрожащую руку и коснулась земли. Не хвои и мха. Аккуратно уложенной, холодной тротуарной плитки моего палисадника.

Тишину разорвал далёкий, но знакомый гудок поезда. Оттуда, со станции. Звук моего обычного утра. Звук будущего.

Я лежала на своём заднем дворе, во дворе дома, из которого когда-то сбежала в прошлое. Я была вся в грязи, в крови, с разорванной одеждой и с ледяной, бездонной пустотой внутри, где раньше была жизнь.

Я не сбежала. Я не перехитрила.

Со вздохом, который был стоном, смешанным с горькой иронией и леденящим душу облегчением, я прошептала в холодный воздух своего настоящего:

«Я… вернулась.»

А в голове, как эхо, звучали её слова: «Ты можешь разве что в могиле до меня добраться.»

Я посмотрела на свои окровавленные руки. Могила, из которой я только что выбралась, была не метафорой. И я вернулась из неё. Не для того, чтобы умирать снова, а для того, чтобы отправить туда тех, кто бросил меня в нее.

Тишина дома была не просто отсутствием звука. Она была густой, налитой субстанцией, в которую я врезалась, как пуля в баллистический гель. После грохота взрыва, криков, воя ветра в ушах прошлого — эта тишина давила на барабанные перепонки. Я стояла в прихожей, спиной к запертой на все замки двери, и просто дышала. Воздух пах пылью и одиночеством. Ни его кожи, ни его сигарет, ни даже призрака нашего общего прошлого. Только пустота. Идеальный чистый лист.

Я медленно прошла по кафелю, оставляя на нём грязные, влажные следы, как улика с места преступления. Моё преступление — выживание. Ванная комната встретила меня холодным блеском хромированных деталей и огромным зеркалом во всю стену.

Я не выдержала его взгляда и первым делом повернулась к душевой кабине. Пальцы нашли рычаг, повернули. Вода хлунула с шипением, наполняя пространство паром и рёвом. Я раздевалась медленно, будто сдирала с себя кожу. Каждый кусок ткани, прилипший к ранам, отдирался с тихим всхлипом боли. Я смотрела, как в кроваво-грязный комок на полу превращается платье, в котором меня вели на убой. В котором я стала убийцей.

Горячая вода обожгла, и я зарычала — низко, по-звериному, стиснув зубы. Не отступала. Подставила спину, плечи, лицо под почти кипящие струи. Боль была честной. Простой. Она смывала не только грязь карьера, но и ощущение чужих рук, запах их пота, отголоски их смеха. Я терла кожу мочалкой до красноты, до боли, пока не почувствовала, что она снова моя. Только моя.

Когда вода стала прозрачной, я выключила кран. Внезапная тишина снова оглушила. Я вышла, завернулась в махровое полотенце, грубое и безразличное. И только тогда подняла глаза на зеркало.