Книга Вик Разрушитель #5, страница 37 – Валерий Гуминский

Мне представлялось, что старейшина совмещает жилую комнату с кабинетом, и ожидал увидеть большое помещение-офис, но ничего этого здесь не было. Обыкновенная комната со шкафами, занявшими одну изстен; два окна с небрежно задернутыми шторами, между которыми едва сочился солнечный свет; скромных размеров рабочий стол с лежащей на нем стопкой толстых книг; аккуратно застеленная пушистым покрывалом кровать и пара кресел.

Дверь за моей спиной с щелчком закрылась. Я остался наедине со стариком, сидящим в кресле-каталке, что было удивительно. Из обеденного зала он выходил на своих двоих, чувствуя себя вполне уверенно, и никто не поддерживал его под ручку. Крепкий старик, с широким разлетом плеч, на которых едва держалась клетчатая флисовая рубашка. Того гляди лопнет по швам. Суровое, худое чисто выбритое лицо, глаза ледяные, безжизненные.

— Будь добр, раздвинь шторы, — неожиданно попросил старейшина сильным голосом. — В последние годы не люблю яркое солнце, а темнота помогает сосредоточиться и настроиться на Источник.

— Как же вы читаете? — я выполнил просьбу деда, внимательно глядя на то, чтобы прямые солнечные лучи освещали только часть комнаты, а кресло-каталка находилось подальше от них.

— Лампу включаю, — хмыкнул Яков Сидорович, разглядывая мою фигуру на фоне окна. — Гляди-ка, кореец-то тебя натаскал! Сухой, поджарый как гончая. Чувствуется, сила в теле есть.

— Скорее, Булгаковы натаскали, — я посмотрел по сторонам, выискивая стул, на который можно было присесть. — А Куан совсем другое мне дает.

— Булгаковы… — словно выплюнул старейшина. — Да садись ты, не топчись как скромная девица. Вон, в кресло. Только, чтобы я тебя видел. Вот так.

Он на какое-то время замолчал, продолжая пожирать меня глазами, отчего стало слегка неуютно.

— Я не стану просить у тебя прощения, — твердо сказал дед. — Мое решение насчет тебя было осознанным. Ребенок, потерявший искру, становится обузой для Рода. Какой смысл вкладывать в него силы и ресурсы, если он не сможет защитить не только себя, но и свою семью? Но не думай, что я настолько жесток. Сострадание приходится загонять глубоко в душу и топтать его безжалостно, если оно начинает поднимать голову.

— А как же любовь матери к ребенку? — мой голос слегка осип. Лишь бы на фальцет не слетел. Старик от смеха помрет.

— Любовь… — фыркнул мой дед. — Порой чувства только мешают лепить из сырой человеческой глины настоящего бойца. Только крепкая рука и никакой жалости. Дашь слабину в воспитании — вырастеткакая-нибудь рохля, и в нужный момент станет слабым местом, куда враг станет бить со всей жестокостью. Нет, внук, любовь в нашем деле стоит на последнем месте.

«Оно и видно, как теперь отец относится к тебе, да и внуки особо не жалуют; никто из них за все время, пока я здесь, не подошел чтобы обнять тебя», — хотелось сказать мне, но вовремя прикусил язык.

— Все было настолько плохо со мной? — я сложил руки на коленях. Обиделся ли я на слова деда? Нет. Какой смысл кидать камни вслед собаке, укусившей тебя и убежавшей за угол? Надо осмыслить, почему она решила цапнуть. Что подвигло ее на это? Бешенство или некий умысел? Вот старик и дал ответ. Не хотел иметь бездарного внука. Честно и откровенно. — Вы с кем-то воевали? Финансовый крах постиг клан Мамоновых?