Книга Письма из тишины, страница 89 – Роми Хаусманн

– О боже, прости! – Лив бросается к нему и хватает за руку, чтобы помочь подняться. – Я не хотела…

Нижняя губа Тео дрожит.

– Нет, это ты прости, – говорит он тихо. – Но смерти плевать, Рождество сейчас, Пасха, отпуск или выпускной. Все-таки я директор клиники торакальной и сердечно-сосудистой хирургии… – Он снова встает, осторожно касается ее щеки. – Не сердись на меня, ангел мой. Я все исправлю.

– Я не сержусь, – отвечает Лив. – Это моя вина, не твоя.

Она осторожно ведет Тео к кровати, чтобы тот прилег отдохнуть. К счастью, он не сопротивляется. Она поднимает его ноги на матрас, снимает с них обувь. Дождавшись, пока Тео закроет глаза, выходит из спальни и направляется на кухню. Достает телефон из кармана и нажимает на номер, с которого ей недавно звонила София.

* * *

София приходит одна, и Лив чувствует облегчение. Рихард произвел на нее хорошее впечатление – такой заботливый, такой дружелюбный, – и ей даже в голову не пришло бы просить Софию прийти без мужа. Но раз так вышло – тем лучше. Тео еще раньше, у парковки возле «Шарите», дал понять: никто не должен ничего узнать. Он не обрадуется даже Софии, особенно после их ссоры из-за дома. А Лив сейчас отчаянно нужен кто-то рядом. Она не справляется. Потеряла самообладание, когда Тео потянул ее танцевать. Причем не только самообладание, но и связь с реальностью – совсем как он.

Она наливает Софии кофе, который приготовила, пока ждала ее. Рассказывать о письме сразу не решается – сперва нужно понять, можно ли ей доверять. Поэтому начинает издалека: рассказывает, как Тео вдруг начал дирижировать, а потом попытался закружить ее в вальсе.

София кивает – ей хорошо знакомы приступы отца.

– Знаю, с ним непросто. – Она делает большой глоток – будто в кружке не кофе, а что покрепче – и говорит: – Я хочу понять, что вообще происходит. Поставь себя на мое место. Я на работе, и вдруг звонит мой крестный. Говорит, что отца госпитализировали, и спрашивает, не знаю ли я некую Лив – якобы из-за нее он чуть не попал под машину. Я все бросаю, лечу в больницу, сижу там, жду, не нахожу себе места, не понимаю, радоваться мне или бояться: с одной стороны, отец жив и невредим, с другой – кто знает, что он может натворить… А потом он выходит, кричит на меня и без объяснений уходит с тобой.

– Он разозлился потому, что ты не рассказала ему о доме в Груневальде. Не рассказала, что он все еще принадлежит вашей семье. Что он твой.

София громко сглатывает.

– Так вот в чем дело… – Заметив вопросительный взгляд Лив, она объясняет: – Папа переписал на меня дом перед тем, как мама уехала лечиться в Штаты.

– Из-за долгов?

– Да. У родителей совсем не осталось денег, но папа отказывался это признавать. Ни в какую не хотел продавать дом и все твердил, что у нас просто временные трудности.

– Вот как… Но почему ты заставила его поверить, что он продал дом твоему крестному? Почему он больше не может там жить? И почему вчера ты притворилась, будто не знаешь, где лежит ключ?

– Я ничего от него не скрывала. Не раз напоминала, что он сам переписал на меня дом. Он просто… забывал. Снова и снова. Будто не хотел помнить. Может, ему было проще видеть врага в Клаусе, чем признать, что промотал все деньги… – София откидывает с лица длинные черные волосы, которые, как и в больнице, свободно спадают на узкие плечи. – Ладно, я была несправедлива. Конечно, больше всего папу подкосили расходы на мамино лечение. Но все равно… в какой-то момент просто устаешь повторять одно и то же. И нельзя сказать, чтобы папа радовался этим воспоминаниям, вовсе нет. Он то сердится, то сидит такой грустный, что сердце разрывается. – София обхватывает руками кружку и дует на кофе, который давно остыл. – Не существует инструкции, как вести себя с таким человеком, Лив. Знаешь, очень тяжело, когда ты стараешься-стараешься, пытаешься помочь, а тебя считают врагом. – Она поднимает глаза и смотрит прямо на Лив. – Скажи честно: ты на моем месте переступила бы порог того дома?