Книга Судный день, страница 144 – Стив Кавана

– Это просто возмутительно… – начал было Корн, но не договорил. По выражению его лица я понял, что в голове у него что-то щелкнуло. Гневные морщинки исчезли, и он поджал губы, отчего они превратились в тонкую линию, однако уголки его рта предательски приподнялись в улыбке, которую он отчаянно пытался скрыть.

– Не стоит будить судью, – сказал Корн. – Ладно, идите, вы оба. Я скажу патрульным, что вы можете осмотреть место происшествия.

– Спасибо, – отозвался я, уже направляясь к входной двери. Я слышал, как Корн крикнул помощнику шерифа у входной двери, чтобы он впустил нас и позволил осмотреться, но проследил, чтобы нас кто-нибудь сопровождал.

Когда мы оказались вне пределов слышимости Корна, Блок склонилась к моему уху:

– Ты и вправду собираешься использовать это для защиты?

– Обвинять мать жертвы в ее убийстве – это, пожалуй, худшее, что мы можем сейчас сделать. Особенно если все выглядит так, будто она покончила с собой, поскольку не смогла смириться с потерей своего ребенка. Это оттолкнет присяжных. Вообще-то присяжные просто-таки навсегда возненавидят нас за такое предположение. Это просто ужасная идея. Корн знает об этом. Вот почему он и позволил нам поводить тут носом. Иначе не стал бы. Первое правило судебного процесса – это не мешать своим оппонентам совершать их собственные ошибки, а затем выставлять их на всеобщее обозрение. Корн наверняка считает себя большим ловкачом, не препятствуя нам и дальше развивать подобную теорию.

– А голова у тебя неплохо варит – в смысле, для юриста, – отозвалась Блок.

Помощник шерифа, охранявший дом снаружи, отошел в сторону, когда мы приблизились, и подал знак одному из своих коллег, чтобы тот последовал за нами внутрь и проследил, чтобы мы никак не нарушили обстановку на месте происшествия.

Стоило нам переступить порог, как ужас стал буквально осязаем. Неудивительно, что Фрэнсис Эдвардс буквально сходил с ума на заднем сиденье патрульной машины.

Эстер висела лицом к входной двери. Фотограф, работавший на месте преступления, все еще делал снимки, что объясняло, почему ее до сих пор не срезали с веревки. Судя по лицу покойной, причиной смерти было явно удушение. Глаза вылезли, превратившись в черные бильярдные шары, язык распух и свисал из разинутого рта. Розовый махровый халат распахнулся, открывая шелковую пижаму, тоже розовую. В низу живота и в паху расплывалось темное пятно. Когда мы подошли ближе, я уловил характерный запах. У нее опорожнился мочевой пузырь.

Каких-то иных отметин или следов насилия не было видно. Классическое самоубийство. Только, конечно, это было совсем не так.

Блок многозначительно посмотрела на меня. У нее это всегда хорошо получалось. К счастью для нее, она не любила лишних разговоров, а иногда, как сейчас, когда позади нас маячил патрульный, а впереди – фотограф-криминалист, было разумней не высказывать свои соображения в открытую. Но я все понял по этому ее взгляду.

Она тоже это заметила. Когда кто-то умирает, мочевой пузырь и кишечник в какой-то момент опорожняются, из-за расслабления мышц. В промежности и на животе у Эстер было мокрое пятно мочи, а не темная дорожка, стекающая по ногам. Ковер под ее висящим на веревке телом был практически сухим. Она описалась лежа на животе.

Я посмотрел, как Блок проходит мимо Эстер в гостиную. А сам поднялся наверх, стараясь не касаться перил.