Книга Мутные воды, страница 24 – Дженнифер Мурхэд

Я переворачиваю страницу и вижу набросок еще одной пары. Какая-то маленькая девочка держит за руку мальчика – его я тоже не узнаю́. Девочка прижимает к губам указательный палец. Что-то в этой девочке кажется мне знакомым, но я не могу вспомнить, где я ее могла видеть. Следующий рисунок – попугай. Ральф, одно из вымышленных домашних животных Мейбри. У некоторых детей бывают вымышленные друзья. У Мейбри были вымышленные домашние животные. Мне нравился Ральф. Мейбри всегда протягивала палец и ласково бормотала, предлагая попугаю усесться на этот палец, словно на жердочку.

Я вытаскиваю следующую коробку на середину комнаты и открываю ее, готовясь к тому, что может оказаться внутри, и снова выдыхаю, когда вижу, что ее содержимое представляет собой всего лишь смесь одежды и украшений. Ничего особенного я не обнаруживаю. Я роюсь в куче старомодного тряпья: короткие топы, обрезанные джинсы и цветные пластиковые браслеты. Летняя «форма» Кристаль Линн. Между другими вещами втиснута черная ковбойская шляпа, она резко выделяется на фоне выцветших тряпок неоновых цветов. Я надеваю ее на голову, и она сползает мне едва ли не на глаза. У мамы действительно была «ковбойская эра», но мне почему-то запомнилось, что ее шляпа была красной. Я бросаю шляпу обратно в груду одежды и внимательно рассматриваю третью коробку. Должно быть, это то, что я ищу.

У меня кружится голова, и я опираюсь пальцами о застеленный ковром пол, чтобы обрести опору.

«Открой ее».

Я срываю скотч с коробки и отгибаю картонные клапаны. У меня перехватывает дыхание. Это именно то, за чем я приехала. Внутри беспорядочной грудой свалены видеокассеты. Древние, словно динозавры. В большинстве своем это сделанные мамой записи мыльных опер. К горлу у меня подкатывает тошнота. В большинстве своем…

В памяти моей раздается мамин голос – я навещала ее два дня назад, чтобы сказать, что передумала и все-таки поеду в Брокен-Байу. Она с подозрением смотрела на меня, сидя на твердой кушетке в излишне теплой рекреационной комнате клиники «Техасская роза» – места, где удобные поручни для передвижения сочетаются с прекрасными пейзажами в золотых рамах… и над всем этим царит невероятное чувство вины.

– Я хочу, чтобы ты получила назад свои вещи, – сказала я.

– Конечно, хочешь. – Ее морщинистые губы дрогнули в улыбке под основанием прозрачных трубок, которые тянулись от ее ноздрей к небольшому кислородному баллону, лежащему на диване в тканевом мешке. Пустая инвалидная коляска стояла напротив кушетки. Белый халат, предназначенный для человека в два раза более массивного, чем моя мама, окутывал ее хрупкое тело, а седые волосы спутались и напоминали птичье гнездо. Кристаль Линн Уоттерс всегда была безрассудной и непредсказуемой – и никогда не дружила с расческой. В этом она, безусловно, не изменилась. Скорее это ее качество даже усилилось, несмотря на лекарства. Она выглядела такой же хрупкой и пустой, как сброшенные оболочки цикад, которые мы с сестрой собирали на стволах сосен, когда были детьми. Мама пошевелилась и стала отбивать пальцами ритм по своему бедру. Мое детство проходило под стук маминых накладных ногтей. Она всегда стучала ими по чему-нибудь: по рулю, по зубам, по жестяной банке с напитком. Я научилась улавливать ритм этих щелчков, как искусный вор учится вскрывать замки. Теперь длинные акриловые ногти исчезли, вместо них остались ее собственные ногти, тонкие, как бумага, призрак былого, – но их характерный ритм сохранился. И два дня назад он подсказал мне, что нужно быть начеку.