Книга Жирандоль, страница 101 – Йана Бориз

– Завтракать, – буркнул он, развернулся и пошел назад.

Публика оживилась, начала гадать, чем и сколько раз их намеревались кормить в дороге.

– Так что же с вашим малышом? – опять пристала Ольга.

– Давайте так, – Арсений заговорщически понизил голос, – я на вас женюсь, а вы за это не спрашиваете больше о младенце.

– Хорошо. – Она оказалась уступчивой. – Гоните колечко.

Арсений рассудил, что дальше рассчитывать на везение не приходилось, и показал ей завернутую в одеяльце скрипку.

– Вы любите музыку, Ольга? – Он так преданно смотрел ей в глаза, как будто и в самом деле намеревался сделать предложение.

– Не то слово! Но… но почему вы не спрятали ее в чемодан.

– Я не знал, вдруг будут обыскивать, отнимут.

– А так не отнимут? – Она скептически сощурилась, в глазах сверкнули лукавые огоньки, лицо подтянулось, стало задорным и совсем юным. Красавица.

– Я притворюсь сумасшедшим, – он понизил голос, – да я и так сумасшедший, разве не видите?

– Я тоже. – Она легко и весело рассмеялась, как будто сидела на свидании в парке, а вечером собиралась в кино или оперу. Совсем не в ссылку, не в неизвестность, не навсегда.

Им повезло оказаться в крайнем отсеке, дальше сразу дверь в тамбур. В проходе свила гнездо семья инженера: отец на самой верхней полке, под ним мать, внизу – две девочки, уложенные валетом. Детям достались настоящие подушки, а родители спали на узлах. Инженер всю ночь ворочался, и жена боялась, что он упадет всем своим двухметровым ростом в проход, переломается. Поэтому она даже во сне поднимала наверх руку и щупала его за бок, проверяла. Инженер на это проявление заботы реагировал не совсем положительно: дергался, как от щекотки, вертелся и чертыхался. Кажется, лучше бы ей оставить благоверного в покое, от такой супружеской заботы ему грозило и в самом деле сверзиться с третьей полки.

Арсению и Ольге, как возрастным, достались нижние места друг напротив друга, над ними спали сестра и трое детей пухлого кондитера из соседней ячейки. Бытовать они ходили к отцу с матерью или сидели сверху на ветках обносившегося вагона. Сестра много плакала и писала письма в школьных тетрадках, а дети норовили поиграть во что-нибудь шумное и озорное, совсем не приличествовавшее пересыльному вагону. Им до нижних постояльцев дела не было, даже ели, не спускаясь с небес.

Постепенно все перезнакомились, стали делиться душещипательными историями. Белозерова слушала вполуха и Арсению не позволяла углубляться в подробности.

– Они все врут. – Она забавно щелкала языком и качала головой, как заводная кукла на витрине. – Раз отправили в ссылку, значит, рыльце в пушку.

– А как же я? Мое рыльце в чем виновато перед советской властью?

– Ты дворянских кровей, таких надо подальше держать. Видишь, есть резон.

– А ты?

– А я вообще бунтарка. Меня, по-хорошему, должны бы расстрелять. – Ольга весело посмеивалась и лезла в дорожный баул за новой порцией заварки. – Я ведь, Сеня, обозвала наркома лизоблюдом и прихвостнем, да еще присовокупила нецензурное. А что? Я не скрываю.

– З-зачем? – удивился Арсений. – Разве ты не догадывалась, что с рук не сойдет?

– Конечно, знала. У нас произошла война местного масштаба. Этот Кожемяка написал донос на товарищей, с которыми я еще до революции работала. Не с кондачка, а настоящий поклеп, мол, товарищи несогласные. Я вступилась. А что? При царизме не молчала, теперь, что ли, стану? Выступила на собрании – громко, внятно изложила свою точку зрения, кто коммунист, а кто прихлебала. Думала, что наша возьмет. Не может партия так просто слопать брехню! Не получилось. Жаль.