Книга Жирандоль, страница 147 – Йана Бориз

– Куда? – обе сестры затаили дыхание.

– Мы отдадим им все ценное, и нас переправят в Польшу, а оттуда – в Чехию и, если придется, во Францию. Мы уйдем отсюда насовсем. – Голос старика еле слышался за потрескиванием поленьев.

– Насовсем? – Лия выкатила глаза, как будто они у нее крепились на резиночках, дерни посильнее – и вывалятся.

– Насовсем, мейдалэ, насовсем. – Теперь и его морщинистая рука легла на ее предплечье. – Другого пути нет. Идти с Тарасом на войну против всех – поцелуй меня в задницу! Даже победи этот шейгец[117], нам все равно рады не будут. Старики да бабы – за что тут спрашивать?

– Для диверсий бабы – самый цимес, – запротивилась Лия.

– Ша… Для постели бабы – самый цимес, а для войны – пшик… Ладно, я пойду с другими поговорю, а вы – ша. – Ефим с кряхтеньем выпрямился и заковылял к буданку, где чистили грибы остальные климовичские.

Берта и Лия дружно вытерли глаза, по-сестрински. Даже слезы у них одновременно выплескивались, разве ж могло быть разноречие в остальном, судьбоносном?

Зима прошла в тревожном ожидании вестей с фронта, а еще больше – от таких же, как они, беглецов, что приходили в лагерь обмороженные, оголодавшие, говорили шепотом и подозрительно всматривались в лица. Иногда приползали раненые, их лечили или хоронили. Нередкими гостями стали красные командиры, кто вырвался из окружения или просто отбился от своих. Те требовали битв, призывали колошматить фашистов, громить конторы и убивать полицаев.

– Не слухай его, – требовательно говорила Иванна сыну, – это не нам надо, а Советам. Сейчас одного фрица убьешь, а завтра они всю деревню спалят. Не дразни овчарок.

Ефим с ней соглашался:

– А лох ин коп[118]Тарасу слушать за красноштанников. Этим поцам лишь бы голову сложить, а что помрет шлимазл[119]– за то наплевать.

Тарас, несмотря на могучее телосложение, оказался небоевитым петухом. Он слушался мать и пресекал патриотические авантюры. Стратегия и тактика выжидания – вот что обеспечит белорусам «самастойнасць» и «незалежнасць»[120], сохранит сотни и тысячи хат и жыццё[121]. К евреям в отряде относились сносно, сказывалась долгая привычка соседствовать, но глаз с них не спускали, не доверяли. Зимой с харчами стало туговато, но все выжили, не замерзли и не передрались. Во многом благодаря Иванне, которая умела и поддержать отчаявшегося, и осадить строптивого.

Весной, когда Гитлер ушел далеко вперед, обломал зубы о Москву и застрял в российском бездорожье, а его оставшиеся в тылу надсмотрщики почувствовали себя хозяевами, разленились и совершенно обнаглели, партизаны начали громоздить планы. К тому времени в лесу вырос целый поселок: больше десяти землянок и с полусотни домов. По теплу надлежало строить новые, однако подавала голос бескормица. Поток беглецов не иссякал, наоборот, набирал силу. Германия установила неподъемную дань с оккупированных земель, с каждого двора, каждой десятины земли, каждой коровы, даже курицы. За что надлежало немца похвалить, так это за аккуратизм, Deutsсhe Ordnung[122]. Тщательная перепись, учет и контроль – это у них в крови. Коменданты объявляли размер сборов, и крестьяне молча уходили в лес: при таких разнарядках их столу ничего не перепадало, так какой резон держаться за эту крышу, не лучше ли поискать судьбинушки под густыми кронами, что не раз спасали предков. Все одно: под своими атаманами, хоть и бунтовскими, лучше, чем под фашистом. Люди приходили к партизанам, но с пустыми руками и голодными ртами.