Книга По степи шагал верблюд, страница 101 – Йана Бориз

Несуровая по сибирским меркам зима часто стучала в окно непрошеной капелью, дождиком или грязным мучнистым снегом. Не хватало ядреной морозной свежести и праздничного похрустывания под ногами, рождественских песен и матушкиного гуся. Он отправил Глафире письмо, подробно описал про себя: быт приукрасил, а опасности приуменьшил, чтобы не тревожилась сверх положенного. Правда, никто не знал, как и когда дойдет послание. Евгешка просто так отписал, для очистки собственной совести. Куда и как писать Полине, он не знал. Князь с адресом не определился, сказал, как обустроятся, дадут знать. Мануил Захарыч располагал какими‐то связны`ми, но то все по заводским делам, к ним соваться с пустопорожними романтическими соплями совестно. Жоку клевала неопределенность, в которой он оставил Полю, он корил себя распоследними словами за непредусмотрительность, но это мало помогало. Не виноватить же Ивана, что попал в переплет с этими китайцами? А если бы Жока за него не вступился, так, может, друга уже и на свете бы не существовало. Ванятко как будто подслушивал эти мысли.

– Эх, братко, если бы не я, дуралей, ты бы уже уехал к своей распрекрасной княжне.

– Не мели чушь, пожалуйста, – Жока опустил глаза, – капитально тебя прошу. Кому нужен такой джигит, что проходит мимо, когда трое одного лупцуют? Так мне самому стыдно стало бы к Поле свататься.

– Скажи, а ты ей конкретно словами пообещал, что приедешь?

– Конкретно – нет, слов не говорил, но она и так знает. – Евгений попытался оправдаться, но вдруг увидел, как выглядела со стороны его эпопея с проводами Шаховских, понял, что всю дорогу ныл, как слабак, про любовь, а действительно важного так и не произнес.

К Ивану изредка забредали приятели из большевистского подполья, все с горящими глазами, молодые, увлеченные. Жоку они принимали за своего, не стеснялись. К его положению лежачего относились с сочувствием и то, что Ванятко неотступно рядом, тоже понимали. Они страстно радели за будущее без рабства, за равноправие женщин и отмену буржуазной собственности. Евгений слушал, пробовал на вкус. Нравилось. Ему, оказывается, порядком надоело непрекращающееся отцовское бормотание про цены и товары, и Глафира, раз за разом утюжившая рабочее платье, темно-синее, строгое, тоже не находила отклика в сыновнем сердце. Что за жизнь у родителей? Что за службы? Каждый день одно и то же, а результата нет. Вот бы построить огромадный завод, выпускать там автомобили или трактора, чтобы таких во всем мире не делалось, только у них. Это дело. А так – маленькие печали и хлопоты маленькой лавки и маленькой жизни.

Как‐то незаметно Евгений стал примерять себя к советской власти. Она подходила, сидела ровненько по швам, как под него сшитая. Он точно сможет стать кем‐то заметным, нерядовым. И тогда поедет к Полине и привезет ее. Так проще, а главное – вернее. А разлука… Что ж, придется потерпеть. Ждала же Пенелопа Одиссея двадцать лет, и Полина подождет. Если любит.

Точку в споре с самим собой поставил Ванятко:

– Скажи, Жень, а если бы ты с Полиной жил, то за меня полез бы драться?

– Ну да, – удивился Евгений, – это одно, а то капитально другое. Какая разница?

– Получается, сейчас ты бы в этой клетушке с ней сидел и она бы тебе воду носила?

Жока помрачнел. Нет, конечно, лучше пусть Ванятко, чем Поля.