Книга По степи шагал верблюд, страница 109 – Йана Бориз

– Скажи мне – только правду! – в женскую коммуну всех подряд берут? Не получится, что я попросилась, а там мест нет? – Она все‐таки выплеснула наболевшее.

– Ты же просишь честно сказать… Так вот, это немножко фольклор, ну то есть сказка. – Евгений помолчал. – Я лично достоверно не знаю. Бытуют капитальные поверья, но, может статься, и анекдоты это все. – Он осторожно взял ее за локоть, отводя в сторону от замаскированной коровьей лепешки.

Айсулу остановилась:

– Как же так? Зачем тогда вы мне рассказали?

– Говорят… Понимаешь? Но точно мы этого не знаем. Я не знаю. Ты можешь рисковать, но должна готовиться к трудностям.

– Да… Опять трудности… Везде.

В этот миг над самыми головами заметалось неверное «ку-ку». Как будто кукушка подслушивала и вдруг передумала, неинтересно ей стало про общежитие да про коммуну, вот и решила вернуться к прямым обязанностям. Айсулу начала считать: двадцать… тридцать… сорок. Столько лет она сможет провялиться в юрте Идриса, как копченая конина, от которой отрезают кусочки к дастархану, лакомятся, а потом снова убирают подальше и забывают. И не будет впереди ни городов, ни синематографа, ни разговоров о новой жизни, только вонючие бараньи кишки и щиплющий глаза дикий лук.

– Я хочу попробовать, – призналась она.

– Ты молодец, Айсулу, смелая и решительная, как Ер-Тостик[80]. – Они рассмеялись. – Только давай я сначала побольше разузнаю: поеду в Лебяжье, поговорю с Арменом Рафиковичем – может статься, он письмо напишет.

– Ладно. Только не очень долго. – Она испугалась: вдруг Идрис захочет ее забрать поскорее и тогда сказочный Семипалатинск станет очередной несбывшейся мечтой.

Перед отцовской юртой еще долго стояли, прощаясь. Над головой так и неслось нескончаемое «ку-ку»; если бы не сбилась с подсчета, то уже на целый век набрала бы ничего не стоящих кукушкиных обещаний.

А утром она проснулась, поняв, что браку с Идрисом не быть. Лучше в омут или в петлю, только не к нему под корпе. Что‐то случилось за эту ночь, пустое холодное место в душе больше ей не принадлежало. И оно не пустовало. Там хозяйничал приветливый сероглазый красноармеец. Теперь Идрису совсем не осталось места. Айсулу решила, что не будет ждать никаких ответов от неизвестного Армена Рафиковича; как только красноармейцы поедут в Лебяжье, напросится с ними. Устроится мыть пол, пока не случится оказия, потом сразу же тронется в путь. Хуже, чем есть, не будет. Заодно… заодно и с Евгением подольше повезет побыть, но об этом она даже думать стеснялась.

Целый день ее не оставляли в покое хлопоты, среди которых нет-нет и мелькали обрывки вчерашнего разговора и внимательные светлые глаза. На вечер она заготовила для отца безобидную ложь, чтобы снова навестить походный костер красноармейцев. Когда солнце склонилось над горизонтом, готовясь поцеловать на прощание далекие балхашские волны и нырнуть в пропасть, старик позвал всех сыновей и снох, махнул пробегавшей мимо Айсулу.

– Сегодня в степь не выходите, верблюдов привяжите поближе к дому, – распорядился он.

– В чем дело, ата? – взбаламутились сыновья и снохи.

– Ни в чем. Делайте как сказал.

Айсулу не смогла сдержать слез: может быть, ей осталось всего два или три вечера, чтобы разделить их с Евгением, а старик безоглядно своровал один из них. Она ушла на улицу, обняв верную домбру, но отец прикрикнул, чтобы носа на двор не казала. Пришлось подчиниться и сидеть у огня, в духоте и чаду подгоревшего масла.