Книга По степи шагал верблюд, страница 4 – Йана Бориз

– Хочешь – верь, хочешь – нет, а я в жизни ни одной байги[10]не проиграл, – ни с того, ни с сего похвастался Сабыргазы.

– Можно не поверю? – Чжоу Фан не желал выглядеть подлизой.

– А я таки не проиграл! Ха-ха-ха! – Караван-баши обнажил в смехе крепкие желтоватые зубы и стал похожим на волка. Так много зубов, того и гляди укусит. – А я знаю, почему ты не веришь: я не маленький, лошади тяжело.

– Да, верно, в скачках побеждает легкий всадник. – Нелишне проявить свою осведомленность.

– Так вот, а я не проиграл. Знаешь почему?

Лопоухий вежливо промолчал: хочет хвастаться – пожалуйста.

– Потому что я везучий! – Сабыргазы засмеялся еще громче, зубов стало еще больше, хотя этого, в общем‐то, по природе вещей не могло случиться. – Везение в нашем деле необходимо, Калкан-Кулак. А ты везучий?

Китаец пожал плечами. Он и сам не знал. Наверное, да, раз Сунь Чиан его выделял. Но если начистоту, то выделял не просто так, а за усердие и сметливость, так что вполне может статься, что и невезучий.

Сопки парили разнотравьем и стрекозами, озеро дразнило приветливой гладью. Бородачи не спрашивали о пропавшем Идрисе, а баши в знак благодарности старался разнообразить их ужин, подстреливая зазевавшихся тушканчиков. Караван без приключений добрался до Семипалатинска, там сели на баржу, поплыли.

В сопровождении праздных дум прибыли в уездный Павлодар – излюбленное место купцов, где горластые перекупщики – русские, татарские, китайские – старались сбить цены и одолевали расспросами. Еще недавно здесь лениво жужжал маленький форпост Коряковский, а теперь гордо подбоченились каменные хоромы в два этажа, расставили широкие руки мощеные улицы, на которых нарядная публика праздновала короткое сибирское лето.

Чжоу Фан заметил, что русские любят все новое: вон и дорогу железную строят, и заводы, и пароходы по реке пускают. Сами наряжаются по последней моде, выписывают научные книги и модные журналы, торопятся всего отведать, все проверить и всем пресытиться. А китайцы ценят старое, привычное, холят и лелеют, что досталось от предков.

После Павлодара караван вдвое уменьшился. Часть поплыла дальше по воде в Омск и Тобольск. Ну и ладно, меньше попутчиков – выше цены. Щедрый ломоть товаров остался в высоких добротных лабазах местных купцов, а взамен на обратном пути каравану предстояло забрать векселя. По ним неразговорчивые подозрительные казахи с непременным насваем[11]за губой отсчитают молодых жеребцов и упругих, лоснящихся кобылиц, которых погонщики доставят в Кульджу.

– Мне надо встретиться кое с кем. – Сабыргазы отозвал его в сторону. – Утром, до рассвета, нагрузим Каракула, я тебя разбужу. Это недалеко. Я пойду вперед, ты подождешь с верблюдом. Если что‐то пойдет не так, я сигнал дам. – Он засунул в рот два грязных пальца и свистнул по‐разбойничьи так, что уши заложило. – Тогда уходи.

– А если нет?

– Что – нет?

– Если знака не будет?

– Тогда жди, я за тобой вернусь, поведем Каракула, разгрузим.

Чжоу Фан постеснялся спросить: а вдруг Сабыргазы не успеет дать сигнал, вдруг его свяжут, оглушат, подстрелят, в конце концов? Ведь случилась же беда с Идрисом. Слова уже сидели на самом кончике языка, но он их прикусил, не выпустил наружу. Говорит же караванщик, что везучий, значит, все равно не прислушается, только посмеется. Надо решать самому, а слова лучше попридержать. Не зря китайцы говорят: быстро открывай глаза, медленно открывай рот.